Глава 1. Ожерелье Алого дома

Умирать в четверг было особенно обидно.

В четверг у меня всегда был самый тяжёлый приём: давление, кашель, “доктор, выпишите что-нибудь от нервов”, “доктор, я только спросить”, “доктор, у меня талон на прошлую неделю, но вы же примете”.

Я приняла.

Всех.

Даже бабу Зину с третьего участка, которая пришла не за лечением, а пожаловаться на невестку, цены и кота, подозрительно похожего на её покойного мужа.

К семи вечера я уже плохо помнила, как меня зовут. К девяти — перестала чувствовать ноги. К десяти, когда заведующая бросила на стол ещё один вызов, я только посмотрела на адрес и молча взяла сумку.

— Ева Сергеевна, вы же понимаете, кроме вас некому, — сказала она, даже не поднимая глаз.

Конечно, понимала.

Мне всегда было “некому”.

Пожилой мужчина, высокая температура, одышка. Далеко, окраина, частный сектор. Скорая “приедет, когда освободится”. Я села в такси, прижала к груди медицинскую сумку и впервые за день позволила себе закрыть глаза.

Водитель что-то говорил про гололёд.

Потом был визг тормозов.

Белый свет фар.

Удар.

И моя последняя, совершенно глупая мысль:

“Только бы успеть…”

Я открыла глаза от холода.

Не от боли. Не от страха. Именно от холода — тонкого, металлического, будто кто-то приложил к моей шее лезвие.

Я стояла посреди огромного зала.

Над головой горели сотни свечей в хрустальных люстрах. По стенам тянулись алые гобелены с вышитыми драконами. Воздух пах вином, горячим воском, духами и чем-то острым, незнакомым — как гроза, запертая в камне.

Передо мной стоял мужчина.

Высокий. Черноволосый. Красивый настолько, что это было почти неприятно. Не человечески красивый — слишком резкие скулы, слишком холодные глаза, слишком прямая осанка. На его висках под кожей едва заметно мерцали тонкие алые линии, похожие на трещины в раскалённом угле.

Его пальцы касались моей шеи.

Он расстёгивал ожерелье.

Я хотела отшатнуться, но тело не послушалось. Колени дрожали. Корсет сдавливал рёбра так, что вдох давался с трудом. Тяжёлое платье тянуло вниз. Волосы, не мои — длинные, серебристо-русые, уложенные в сложную причёску, — больно тянули кожу у висков.

“Что происходит?”

В зале было тихо.

Слишком тихо для такого количества людей.

Десятки лиц. Мужчины в камзолах. Женщины в платьях, похожих на распустившиеся ядовитые цветы. Слуги у стен. Старики в тёмных мантиях. Все смотрели на меня.

Нет.

Не на меня.

На ту, в чьём теле я стояла.

— Отныне, — произнёс мужчина низким, ровным голосом, — знак супруги Алого дома будет носить та, кто достойна стоять рядом со мной.

Замок щёлкнул.

С моей шеи сняли ожерелье.

Я вдруг поняла, почему мне было холодно: камни касались кожи, а теперь исчезли, оставив после себя пустоту. Будто с меня сняли не украшение, а кусок имени.

Мужчина повернулся.

Рядом с ним стояла девушка в белом.

Белое платье. Жемчуг в волосах. Нежная улыбка. Лицо такое мягкое, что хотелось верить ему с первого взгляда.

Она опустила ресницы.

— Милорд Рейнар, я не уверена, что это уместно…

Ложь.

Я не знала её. Не могла знать. Но голос врача во мне, тот самый профессиональный внутренний голос, который годами учился слышать фальшь между жалобами пациентов, сказал коротко и сухо:

“Симулирует”.

Мужчина — Рейнар — надел ожерелье ей на шею.

Алые камни вспыхнули.

Зал выдохнул.

А у меня в голове что-то треснуло.

Воспоминания хлынули резко, как кровь из вскрытой вены.

Эвелина де Вальер.

Жена герцога Рейнара Астерхольда. Три года брака. Три года одиночества в чужом доме. Пустышка. Без дара. Без драконьей искры. Без детей. Без права голоса.

Шёпот за спиной.

“Бесполезная”.

“Не разбудила его кровь”.

“Герцогу нужна настоящая супруга”.

“Леди Летиция принесёт дому наследника”.

Я схватилась пальцами за ткань платья.

Так.

Дышать.

Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть.

Паника потом. Диагностика сейчас.

Меня зовут Ева. Мне двадцать семь. Я участковый терапевт. Я попала… куда-то. В тело женщины, которую прямо сейчас публично уничтожают.

Отлично.

Бывало и хуже.

Хотя нет, хуже, пожалуй, не бывало.

— Леди Эвелина, — произнёс один из стариков в мантии. — Согласно решению герцога и согласию Совета драконьих родов, ваш брак с главой Алого дома признаётся расторгнутым.

Он говорил так, словно зачитывал выписку из амбулаторной карты.

Сухо. Быстро. Без участия.

— Причина: отсутствие брачной совместимости, отсутствие магического резонанса, отсутствие наследника и невозможность дальнейшего укрепления рода.

В зале кто-то тихо усмехнулся.

Рейнар даже не посмотрел на меня.

Он смотрел на Летицию.

А она, милая, нежная, светлая Летиция, подняла глаза и подарила мне взгляд.

На одно мгновение.

Всего на одно.

И я увидела под этой сахарной улыбкой такое торжество, что пальцы сами сжались в кулаки.

“Она наслаждается”.

— Леди Эвелина, — продолжил старик, — вы сохраняете право на компенсацию, установленную брачным договором.

Передо мной возник столик. На нём — перо, чернильница и раскрытый свиток.

Буквы были незнакомыми.

Но я их понимала.

Ещё один подарок этого безумного мира.

— Подпишите, — сказал Рейнар.

Первое слово, обращённое ко мне.

Не “простите”. Не “вы в порядке?”. Не даже “прощайте”.

“Подпишите”.

Я медленно подняла на него глаза.

Вблизи он был ещё холоднее. Глаза серые, почти стальные, но в глубине зрачков мелькало алое, нечеловеческое. Драконье. От него исходила сила — тяжёлая, давящая, как приближение грозы.

Когда-то Эвелина боялась этого взгляда.

Я почувствовала её страх в теле: дрожь в пальцах, сухость во рту, привычное желание опустить голову.

Бедная девочка.

Сколько же раз тебя учили молчать?

— Подпишу, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, хрипло, но это был мой голос.

В зале снова стало тихо.

Рейнар чуть заметно нахмурился. Кажется, он ожидал слёз. Обморока. Мольбы. Чего угодно, только не спокойного ответа.

Я взяла перо.

Рука дрожала, но я удержала её. Подписала чужим именем, которое теперь почему-то стало моим.

Эвелина де Вальер.

Чернила легли на пергамент чёрной раной.

Старик удовлетворённо кивнул.

— В таком случае компенсация будет определена в течение семи дней. Алый дом готов предоставить вам достойное содержание…

— Нет, — сказала я.

Кто-то ахнул.

Рейнар наконец посмотрел прямо на меня.

— Что значит “нет”?

Я перелистнула свиток. Не знаю, откуда знала, где искать. Наверное, тело помнило. Или Эвелина перед смертью слишком много раз перечитывала этот договор, надеясь найти в нём хоть одну лазейку.

Нашла.

Только воспользоваться не успела.

Я коснулась пальцем нужной строки.

— В случае расторжения брака по инициативе главы дома отвергнутая супруга имеет право выбрать компенсацию из имущества, не входящего в родовое ядро, — прочитала я медленно. — Деньги мне не нужны.

Летиция тихо засмеялась.

Очень красиво. Очень музыкально.

— Леди Эвелина, — мягко сказала она, — не стоит отказываться от помощи из гордости. Все понимают ваше… положение.

Моё положение?

Я посмотрела на неё.

На ожерелье на её шее.

На алые камни, которые ещё минуту назад лежали на моей коже.

— Разумеется, понимают, — ответила я. — Украшения уже отдали. Имя забрали. Место рядом с герцогом тоже занято. Остаётся только выбрать то, что вы не сможете надеть на себя прямо в этом зале.

Улыбка Летиции застыла.

Где-то у стены слуга подавился воздухом.

Рейнар сделал шаг ко мне.

— Эвелина.

В его голосе впервые появилось предупреждение.

Оно бы сработало на прежнюю хозяйку тела.

На меня — нет.

Я слишком много лет слушала хамство в очередях, угрозы пьяных пациентов, требования родственников и отчёты заведующей. Мужчина с красивыми скулами и драконьей родословной был, конечно, впечатляющим, но не настолько, чтобы я забыла дышать.

— Я выбираю землю, — сказала я.

Старик в мантии нахмурился.

— Какую именно?

На стене за его спиной висела карта.

Большая. Под стеклом. Империя Велария раскинулась на ней золотыми провинциями, красными границами драконьих домов, серебряными реками.

А на востоке чернело пятно.

Не нарисованный лес. Нет.

Именно пятно.

Будто кто-то пролил на карту живые чернила, и они расползлись корнями по пергаменту.

Когда я посмотрела на него, в висках вдруг заболело.

Не сильно. Как перед мигренью. Пульсирующе.

Тук.

Тук.

Тук.

Словно где-то очень далеко билось огромное сердце.

Я подняла руку и указала на чёрное пятно.

— Это.

Старик побледнел.

В зале сразу зашептались.

— Она сошла с ума.

— Глухолесье?

— Туда не входят даже охотники.

— Оно мёртвое.

— Нет, не мёртвое. Хуже.

Рейнар смотрел на меня так, будто впервые увидел.

— Ты не понимаешь, о чём просишь.

— Возможно, — сказала я честно.

Потому что действительно не понимала.

Но я понимала другое: если все эти люди так боятся этого места, значит, там у меня будет хотя бы шанс. Здесь — не будет.

Здесь меня уже раздели до достоинства и выставили на обозрение.

Летиция сделала шаг вперёд.

— Милорд, нельзя позволить ей…

И тут я услышала.

Не ушами.

Кожей.

Где-то глубоко, под каменным полом, под дворцом, под всей этой алой роскошью, что-то шевельнулось. Далёкое. Старое. Больное.

И позвало меня.

Не словами.

Болью.

Такой знакомой, что я едва не согнулась.

Я знала эту боль. Не эту конкретную — другую. Человеческую. Боль запущенной болезни, которую слишком долго не лечили. Боль тела, которое кричит, а его называют проклятым, слабым, бесполезным.

Мёртвым.

Я медленно выпрямилась.

— Я выбираю Глухолесье, — повторила я громче. — Запретный предел. Со всеми землями, строениями, источниками и правами, указанными в реестре.

Старик открыл рот, но не произнёс ни слова.

Рейнар сжал челюсти.

— Ты умрёшь там за неделю.

Я посмотрела на него.

На мужчину, который только что снял с моей шеи брачное ожерелье и отдал другой.

На зал, который ждал моих слёз.

На женщину в белом, чьи пальцы уже легли на алые камни, словно на трофей.

И впервые за всё это безумное утро — или вечер? — я улыбнулась.

Не счастливо.

Не дерзко.

Спокойно.

Как врач, который увидел тяжёлый случай и понял: да, будет трудно. Но пациент ещё жив.

— Значит, милорд, — сказала я, — у вас есть целая неделя, чтобы насладиться моей ошибкой.

На карте чёрное пятно дрогнуло.

И мне показалось, что где-то далеко, среди деревьев, которых я никогда не видела, кто-то открыл глаза.