Глава 2. Дорога, с которой не возвращаются

Смеяться начали не сразу.

Сначала в зале повисла тишина — густая, вязкая, почти осязаемая. Такая бывает в кабинете, когда пациент, бодро рассказывавший “да я почти здоров”, вдруг выкладывает на стол результаты анализов, и все понимают: нет, не здоров.

Потом кто-то не выдержал.

Короткий смешок разрезал воздух.

За ним второй.

Третий.

И уже через несколько секунд герцогский зал Астерхольдов наполнился сдержанным, воспитанным, почти аристократичным весельем.

Они смеялись красиво.

Без открытых ртов, без грубости. Прикрывая губы пальцами, опуская глаза, обмениваясь взглядами. Так смеются люди, которые уверены: чужая смерть — не трагедия, если она случится достаточно далеко от их ковров.

Глухолесье.

Я всё ещё держала перо в руке и смотрела на чёрное пятно на карте.

Оно больше не двигалось.

Наверное, мне показалось.

Наверное, мозг, переживший аварию, переселение в чужое тело и публичный развод, имел полное право на пару галлюцинаций. В моей прежней практике за такие симптомы я бы направила человека к неврологу, психиатру и, на всякий случай, на МРТ.

Здесь, подозреваю, направляли к палачу или в монастырь.

— Решение принято, — глухо произнёс старик в мантии.

Он смотрел на меня уже не с презрением. С тревогой. И это было гораздо интереснее.

— Запретный предел Глухолесья, включая старую усадьбу, прилегающие земли, водные источники и хозяйственные постройки, передаётся леди Эвелине де Вальер в качестве окончательной компенсации после расторжения брака.

— Бывшей леди Астерхольд, — мягко поправила Летиция.

Так тихо, что услышали только стоящие рядом.

Я услышала.

Рейнар тоже.

Он не одёрнул её.

Разумеется.

Я медленно повернула голову к девушке в белом. Ожерелье Алого дома лежало на её шее так, будто всегда принадлежало ей. Алые камни сияли у самой ямки между ключицами. Красиво. Дорого. Чужое.

— Вы правы, — сказала я. — Бывшей.

Её улыбка стала чуть шире.

— Я рада, что вы понимаете своё положение.

— Понимаю, — кивнула я. — Когда с шеи снимают ошейник, первое время непривычно.

Смех в зале оборвался.

Летиция моргнула.

Рейнар резко шагнул ко мне, и воздух вокруг него будто нагрелся. Алые линии у висков вспыхнули ярче. Люстры над нами дрогнули, пламя свечей вытянулось вверх, как испуганные языки.

— Осторожнее, Эвелина.

Вот теперь он злился.

Странно. Когда он снимал с меня символ брака и отдавал его другой, это было достоинство рода. Когда я назвала этот символ ошейником — оскорбление.

Мужская логика, помноженная на драконью гордость. Диагноз тяжёлый, хронический.

— Я уже была осторожной, милорд, — ответила я. — Три года, если верить вашим документам. Не помогло.

Он смотрел на меня так, будто пытался найти в моём лице прежнюю Эвелину. Запуганную, бледную, молчаливую женщину, которая, наверное, не поднимала глаз без разрешения.

Я не знала, куда она делась.

Умерла? Исчезла? Отдала мне своё тело в последней отчаянной попытке спастись?

Внутри от этой мысли стало неприятно холодно.

“Прости”, — мысленно сказала я ей.

Не знаю, кому именно. Ей. Себе. Нам обеим.

Старик торопливо подвинул ко мне ещё один лист.

— Поставьте подпись о принятии земель.

Я подписала.

На этот раз рука почти не дрожала.

Перо оставило на пергаменте имя, которое теперь окончательно привязало меня к этому миру.

Эвелина де Вальер.

Нет.

Ева.

Просто Ева.

Когда бумагу унесли, зал снова ожил. Музыканты заиграли — осторожно, неуверенно, словно не знали, можно ли продолжать праздник после того, как кого-то приговорили к смерти красивой юридической формулировкой.

Можно.

Аристократы быстро доказали это: бокалы снова наполнились, дамы зашептались, мужчины отошли к вину, Летиция приняла поздравления.

Я стояла посреди зала одна.

Удивительно, как быстро человек становится невидимым, если у него больше нет титула, мужа и украшений.

Через несколько минут ко мне подошёл слуга. Молодой, бледный, с испуганными глазами.

— Госпожа… вам приказано покинуть дворец до рассвета.

— Приказано?

Он вздрогнул.

— Простите. Передано распоряжение.

Я посмотрела в сторону Рейнара.

Он стоял у окна, разговаривая с двумя мужчинами в тёмно-красных камзолах. Даже не обернулся.

Конечно.

Зачем провожать вещь, которую уже выбросил?

— Где мои вещи? — спросила я.

Слуга замялся.

И этого было достаточно.

— Понятно, — сказала я. — Их тоже передали той, кто достойна?

Он побледнел ещё сильнее.

— Госпожа…

— Не надо. Я врач, а не дура.

Слово “врач” сорвалось само.

Слуга не понял, но запомнил. По глазам увидела.

В этом мире надо быть осторожнее с такими словами.

Меня провели в боковую галерею. Узкий коридор был холоднее зала, и я наконец заметила, что меня знобит. Не от температуры — от истощения. Тело Эвелины было слабым. Слишком слабым для двадцатисемилетней женщины. Тонкие запястья, выступающие ключицы, лёгкая одышка после каждого десятка шагов.

Недоедание?

Хроническое отравление?

Анемия?

Я автоматически прижала пальцы к запястью, нащупала пульс. Частый. Неровный.

“Так, Ева Сергеевна. Пациентка — ты сама. Жалобы: попадание в другой мир, развод, социальная смерть, возможная интоксикация. Лечение: не падать. Хотя бы до выхода”.

У дверей в мои покои меня ждала Летиция.

Одна.

Без свиты, без улыбки для публики, без нежного наклона головы. Вблизи её красота стала холодной и неприятной. Как фарфоровая статуэтка, которую забыли убрать с мороза.

— Вы удивили всех сегодня, Эвелина, — сказала она.

— Старалась.

— Не советую продолжать.

Я остановилась.

— Угроза?

— Забота. — Она коснулась алых камней на шее. — Глухолесье не любит чужаков. Особенно пустышек.

Слово ударило точно. Не меня — тело. Где-то глубоко отозвалась старая боль Эвелины. Сколько раз ей это говорили? Десять? Сто? Каждый день?

Я сделала шаг ближе.

Летиция не отступила, но её пальцы сильнее сжали ожерелье.

— Послушайте меня внимательно, леди Вейр, — сказала я тихо. — Я не знаю ваших правил. Не знаю ваших интриг. Не знаю, почему вам так понадобилось украшение с чужой шеи. Но одно я знаю точно.

— И что же?

— Люди, которые слишком любят чужие вещи, обычно плохо заканчивают.

Её глаза потемнели.

На мгновение мне показалось, что за её зрачками что-то шевельнулось. Не тень даже. Глубина. Будто в белом, хрупком, идеальном теле жило нечто, смотрящее на мир из колодца.

Потом она снова улыбнулась.

— Передайте привет лесу.

— Передам, если он спросит.

Я прошла мимо.

И только когда дверь закрылась за моей спиной, позволила себе выдохнуть.

Покои Эвелины оказались почти пустыми.

Не в смысле бедными — нет. Мебель дорогая, ткани тонкие, зеркало в человеческий рост, на столике серебряная щётка, флаконы, шкатулки. Но в комнате не было жизни. Ни книг с заломленными страницами, ни записок, ни цветов, ни нелепых мелочей, которые выдают человека.

Будто здесь жила не женщина, а ожидание.

На кровати лежал небольшой дорожный сундук.

Открытый.

Внутри — два простых платья, бельё, плащ, пара туфель и потрёпанная книга без названия.

Всё.

Три года брака с драконьим герцогом оценили в сундук, который я могла поднять одной рукой.

Я села на край кровати.

И меня наконец накрыло.

Не слезами. Слезы почему-то не шли.

Накрыло тишиной.

Ещё несколько часов назад я была Евой Сергеевной. Участковым терапевтом. У меня был старый телефон с треснутым стеклом, кружка с надписью “лучший доктор”, которую подарила медсестра, неоплаченная коммуналка и пациент с одышкой, к которому я так и не успела.

А теперь я была разведённой аристократкой без магии в мире драконов, владелицей проклятого леса и, вероятно, самой идиотской самоубийцей вечера.

Я закрыла лицо руками.

— Тихо, — прошептала я себе. — Тихо. Сначала выжить. Потом истерика.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите.

На пороге стояла женщина лет сорока в сером платье служанки. Полноватая, с усталым лицом и красными глазами. В руках она держала свёрток.

— Госпожа, я Марта. Я… раньше прислуживала вам.

Раньше.

Значит, теперь уже нет.

— И вас тоже выгнали? — спросила я.

Она опустила глаза.

— Мне велели перейти к леди Летиции.

Конечно.

— Поздравляю с повышением.

Марта вдруг всхлипнула.

— Простите, госпожа. Я не хотела. Я принесла вам вот это. Спрятала, пока не забрали.

Она протянула свёрток.

Внутри оказались шерстяные чулки, маленький нож, мешочек монет и тонкая серебряная цепочка с крошечным кулоном в форме листа.

Когда я коснулась кулона, пальцы кольнуло.

Не больно. Скорее, как слабый разряд.

— Это ваше, — сказала Марта. — Было при вас, когда вы приехали в этот дом. Леди Летиция хотела забрать, но я сказала, что потерялось.

Я сжала кулон в ладони.

— Спасибо.

Так просто.

Но Марта снова заплакала — тихо, беззвучно, будто боялась, что стены донесут.

— Не езжайте туда, госпожа. Прошу вас. Глухолесье забирает людей. Там дороги меняются. Там ночью слышны голоса умерших. Там даже птицы не поют.

— А здесь поют? — спросила я.

Она не ответила.

И это тоже было ответом.

До рассвета оставалось меньше часа.

Меня вывели через задний двор.

Не через парадные ворота, конечно. Бывших жён, как и мусор, выносили с той стороны, где меньше свидетелей.

Во дворе ждала старая карета. Не герцогская — дорожная, облупленная, с потёртыми дверцами и одним фонарём. Рядом стоял худой кучер в потрёпанной шапке и мальчишка лет пятнадцати, державший поводья.

Мальчишка смотрел на меня с жалостью.

Это было уже почти роскошью.

— До границы довезут, — сказал сопровождавший меня слуга. — Дальше дорога ваша.

— Великодушно.

Он сделал вид, что не услышал.

Я поднялась в карету сама. Сундук поставили рядом. Дверцу закрыли.

Колёса скрипнули.

Дворец Астерхольдов начал удаляться.

В окне ещё горели огни. Там продолжался праздник. Там, вероятно, пили за новый союз, за будущего наследника, за исцеление драконьей крови, за прекрасную Летицию Вейр.

За избавление от пустышки.

Я смотрела, пока дворец не исчез за поворотом.

И только тогда позволила себе сказать:

— Ну что, Эвелина. Посмотрим, кто из нас умер зря.

Дорога тянулась серой лентой между полями.

Сначала мир казался почти обычным. Холодное предрассветное небо. Голые деревья. Иней на траве. Далёкие огни деревень.

Но чем дальше мы ехали на восток, тем страннее становился воздух.

Он густел.

Звуки пропадали.

Сначала я перестала слышать птиц. Потом — ветер. Потом даже стук колёс начал казаться приглушённым, будто карета ехала не по дороге, а по толстому слою ваты.

Кучер перекрестился. Правда, знак был не христианский — он коснулся лба, губ и груди, а потом сложил пальцы в форме крыла.

Мальчишка рядом с ним шептал что-то быстрое и испуганное.

Я откинула занавеску.

На горизонте стоял лес.

Нет.

Не стоял.

Ждал.

Тёмная полоса деревьев поднималась от земли, как стена. Верхушки терялись в тумане. Между стволами не было видно ни просвета, ни тропы, ни жизни. Только чёрная, влажная глубина.

И снова — тук.

Тук.

Тук.

Боль ударила в виски.

Я зажмурилась.

— Госпожа? — испуганно спросил мальчишка снаружи.

— Всё нормально.

Ложь далась легко. Профессиональный навык.

Карета вдруг резко дёрнулась.

Лошади заржали.

Раздался треск, крик, удар — и меня швырнуло вперёд. Я больно ударилась плечом о стенку, сундук перевернулся, что-то острое царапнуло щёку.

Снаружи закричали.

Карета накренилась.

Я распахнула дверцу и едва не выпала в грязь.

Переднее колесо ушло в яму. Одна из лошадей билась в упряжи, кучер лежал на земле без движения, а мальчишка сидел рядом, прижимая ладони к бедру.

Между его пальцами текла кровь.

Много крови.

Слишком много.

Мир резко стал простым.

Понятным.

Без драконов, разводов и проклятых лесов.

Есть раненый.

Есть кровотечение.

Есть я.

Я подхватила юбки и бросилась к нему.

— Как тебя зовут?

Мальчишка смотрел на меня огромными глазами.

— Т-тимош…

— Тимош, слушай меня. Сейчас будет больно, но ты должен сидеть спокойно. Понял?

— Госпожа, там… там лес…

— Плевать на лес. Смотри на меня.

Я разорвала край нижней юбки. Ткань жалобно треснула. Рана была глубокая, рваная, но артериального фонтанирования не было. Хорошо. Очень хорошо. Вена или мягкие ткани. Кровь тёмная, течёт быстро, но шанс есть.

— Нужен жгут, — пробормотала я. — Или хотя бы давящая повязка.

— Что?

— Жить хочешь?

Он судорожно кивнул.

— Тогда молчи и дыши.

Я затянула ткань выше раны, прижала свёрнутый кусок платья к бедру и надавила всем весом.

Тимош вскрикнул.

— Молодец. Кричи, если надо. Только не отключайся.

За спиной скрипнуло дерево.

Я обернулась.

У самой дороги стояло Глухолесье.

Ближе, чем было минуту назад.

Я могла поклясться: когда карета перевернулась, до первых деревьев оставалось не меньше сотни шагов.

Теперь — десять.

Между стволами висел туман.

В тумане что-то двигалось.

Кучер застонал, приходя в себя.

Лошади вдруг замолчали.

И в этой невозможной тишине из леса донёсся шёпот.

Сухой. Многоголосый. Старый.

— Вернулась…

Я замерла, не отпуская повязку.

Тимош перестал плакать.

— Госпожа, — прошептал он, глядя мне за спину. — Оно вас знает.

Из тумана выступил человек.

Высокий, в тёмном плаще, с непокрытой головой. Чёрные волосы падали на лицо, на скуле белел старый шрам. В руке он держал длинный нож, но смотрел не на раненого мальчишку и не на кучера.

На меня.

Его глаза были зелёными.

Не просто зелёными — лесными. Цвета мха после дождя, глубокой воды и листьев, под которыми что-то прячется.

— Отпусти мальчика, — сказал он.

Голос низкий. Хриплый. Непривычный к просьбам.

Я крепче прижала ткань к ране.

— Ещё чего.

Мужчина нахмурился.

— Он всё равно умрёт, если войдёт в лес с кровью.

— Тогда он не войдёт.

— Ты не понимаешь, где находишься.

Я посмотрела на его нож. Потом на лес. Потом на бледного Тимоша, который цеплялся за мою руку, как за последнюю надежду.

И вдруг поняла: страшно мне будет позже.

Сейчас некогда.

— Зато я понимаю, что если уберу руку, он истечёт кровью, — сказала я. — Так что либо помогай, либо отойди и не мешай.

Мужчина из леса замолчал.

Впервые за эту безумную ночь кто-то посмотрел на меня не как на пустышку, не как на бывшую жену и не как на обречённую дурочку.

А как на загадку.

За его спиной деревья зашевелились.

Корни медленно выползали из тумана к дороге.

И где-то в глубине Глухолесья снова забилось огромное больное сердце.

Тук.

Тук.

Тук.