Глава 23. Список мёртвых

Рейнар Астерхольд оказался тяжёлым пациентом.

Не физически — хотя и физически тоже. Для мужчины, который должен был лежать в усадьбе под наблюдением, он слишком упрямо держался в седле, привёз полсундука документов и умудрился потерять сознание с выражением лица “я всё контролирую”.

Нет.

Главная тяжесть была в другом.

Когда я велела перенести его в дом старосты, все на площади застыли.

Дети смотрели на него с испуганным любопытством. Взрослые — с недоверием. Для жителей заставы дракон был не благородным защитником, не символом власти и не красивым героем из баллад.

Дракон был тем, кто когда-то забрал у леса право говорить правду.

Даже без сознания Рейнар принёс с собой прошлое.

— Сюда, — сказала я, указывая на лавку у стены. — Осторожно. Не сгибать ему грудь.

Двое слуг переглянулись.

— Госпожа, герцога нельзя класть на лавку.

Я посмотрела на них.

— Тогда держите на руках до полного выздоровления.

Слуги тут же уложили Рейнара на лавку.

Северин стоял в дверях. Молча. Скрестив руки на груди. Очень выразительно изображая человека, который “не мешает”, но при этом готов вмешаться, если пациент вдруг решит дышать слишком высокомерно.

— Ты можешь не смотреть на него так, будто выбираешь место для удара? — спросила я.

— Могу.

— Но не будешь?

— Не буду.

Я вздохнула и занялась Рейнаром.

Пульс частый, но уже не срывающийся. Дыхание тяжёлое. Температура повышена. Чёрные прожилки на шее стали тоньше, зато под ключицей появилась новая тёмная точка — там, где родовое пламя ударило сильнее всего.

Плохо.

Гниль не ушла. Она спряталась глубже.

Как инфекция после неправильно прерванного лечения.

— Он умирает? — спросила Мира с порога.

Она держала Данко за руку. Оба стояли, нарушая мои указания лежать.

Я медленно повернула голову.

— А вы двое почему на ногах?

Данко тут же сделал вид, что его поддерживает стена. Мира — что она вообще всегда здесь стояла.

— Мы тихо, — сказала она.

— Удивительно. Обычно пациенты считают, что если они нарушают режим молча, организм не заметит.

Северин хмыкнул.

Мира смутилась, но не ушла.

— Он плохой? — спросила она, глядя на Рейнара.

Я промыла руки в тазу с горячей водой.

— Больной.

— А раньше?

Вопрос был детский.

И оттого беспощадный.

Я посмотрела на Рейнара. На резкие черты лица, сейчас осунувшиеся от боли. На тёмные следы гнили. На руку, которая даже без сознания была сжата в кулак.

— Раньше он делал плохие вещи, — сказала я. — Но сейчас я лечу не прошлое. Сейчас — болезнь.

Мира задумалась.

— А плохие вещи потом?

— Потом.

— Вы их тоже лечите?

Я невольно усмехнулась.

— Иногда их приходится не лечить, а исправлять.

Данко тихо сказал:

— Это больнее?

Я посмотрела на него.

— Обычно да.

Рейнар застонал.

Разговор закончился.

Я приложила мох-стерильник к тёмной точке у ключицы. Мох сначала остался зелёным. Потом по краям почернел. Но не рассыпался.

— Очаг глубже, — сказала я.

Северин подошёл ближе.

— Можно вытащить?

— Не так просто. У Тимоша и Астена были занозы-переносчики. У Рейнара гниль уже вошла в систему.

— В родовое пламя.

— В него и в организм. Одно с другим связано.

Я достала из сумки стеклянную пластину из лечебни, ту самую, где человек и дерево были нарисованы по одному принципу. Положила рядом с Рейнаром. Линии на пластине засветились, перестраиваясь.

Сосуды.

Пламя.

Сердце.

И чёрное пятно у груди.

— Это не просто заражение, — сказала я. — Это привязка.

Северин нахмурился.

— К чему?

Я посмотрела на сундук, который привезли слуги.

— Сейчас узнаем.

Староста уступил нам стол. На него мы выложили документы Рейнара: письма, свитки, списки, родовые книги, маленькие коробки с артефактами. Всё, к чему прикасалась Летиция. Всё, что он успел собрать, прежде чем героически доехать до заставы и рухнуть.

Надо признать: работа была проделана огромная.

И это раздражало.

Я хотела злиться на него без помех. А он привёз именно то, что могло спасти жизни.

Невежливо с его стороны.

— Смотри, — сказал Северин.

Он разложил на столе несколько писем. Почерк тонкий, изящный. Летиция.

— Она переписывалась не только с Рейнаром.

— С кем?

— С домами Совета. Зелёный, Серебряный, Чёрный. Везде одно и то же: советы по укреплению крови, ритуалы совместимости, рекомендации носить обновлённые родовые знаки ближе к коже.

— Она раздавала заражённые украшения как витаминные комплексы.

— Что?

— Ничего. Злая врачебная метафора.

Я взяла список смертей за последние пять лет.

И похолодела.

Не от количества. Хотя оно было страшным.

От закономерности.

— Север.

Он поднял голову.

— Смотри на даты.

Мы склонились над листом.

Первый приступ угасания в Алом доме — после визита рода Вейр.

Второй — после помолвочного дара.

Третий — после обряда обновления брачного ожерелья.

Зелёный дом: болезнь Астена началась через неделю после получения новой родовой броши.

Серебряный дом: три смерти после “очищения” фамильных перстней.

Чёрный дом: исчезновение двух детей после сна о старом городе.

— Это не хаотичная эпидемия, — сказала я. — Это кампания.

Северин мрачно кивнул.

— Летиция готовила роды.

— Не она одна.

Я указала на повторяющуюся подпись внизу нескольких документов.

Не Летиция.

Не Вейр.

Другой знак: тонкая чёрная корона, похожая на шипы.

— Эдвард, — сказал Северин.

— Через неё?

— Или через тех, кто служил ему до неё.

Я взяла следующий лист.

И застыла.

Имя в списке было знакомым.

Эвелина де Вальер.

Напротив — пометка рукой Рейнара:

“Брачный резонанс отсутствует. Магическая пустота. Возможное родовое истощение. Рекомендовано наблюдение леди Летицией Вейр”.

Я перечитала дважды.

Потом ещё раз.

Где-то в груди стало очень тихо.

— Что? — спросил Северин.

Я положила лист на стол.

— Эвелина не была пустышкой.

Он подошёл ближе.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что её “наблюдала” Летиция. До развода. Возможно, до того, как Рейнар вообще решил жениться снова.

Я начала быстро перебирать документы. Письмо. Отчёт. Выписка какого-то придворного мага. Ещё письмо.

Вот.

“Состояние леди Эвелина стабильно. Проявлений дара не обнаружено. Рекомендовано продолжать ношение успокаивающего браслета для предотвращения истерических приступов и ложных вспышек магии”.

— Браслет, — сказала я.

Северин поднял глаза.

— Какой браслет?

Я медленно посмотрела на свою руку.

На запястье чужого тела.

Там, где раньше, по воспоминаниям Эвелины, почти всегда был тонкий серебряный браслет. Скромный. Лечебный, как ей говорили. Чтобы “успокоить нервы”. Чтобы “сдерживать приступы слабости”. Чтобы “не позорить дом”.

На балу его не было.

С него, видимо, сняли всё.

Украшения, имя, ошейник.

И заодно — печать.

— Летиция не просто заняла её место, — сказала я. — Она глушила её дар.

Северин медленно выдохнул.

— Дар исцеления земли.

Я кивнула.

— Возможно, Эвелина была связана с Глухолесьем ещё до меня. Поэтому её и держали слабой. Поэтому она казалась пустой. Её не лечили — её подавляли.

Мне стало нехорошо.

Не от усталости.

От злости.

Я вспомнила бледное тело, в котором проснулась. Частый пульс. Одышку. Слабость. Воспоминания о трёх годах молчания. О том, как её называли пустышкой, пока на руке, возможно, носили артефакт, выжигавший её настоящий дар.

— Она не умерла от слабости, — сказала я. — Её довели.

Северин молчал.

А потом очень тихо произнёс:

— Рейнар знал?

Я посмотрела на лавку.

Рейнар всё ещё был без сознания. Или делал вид.

Нет.

Не делал.

Дыхание глубокое, тяжёлое. Пальцы расслаблены. Он не слышал.

Наверное.

— Не знаю, — сказала я.

— Если знал…

— Тогда потом.

Северин посмотрел на меня.

— Ты опять откладываешь боль.

— Я сортирую. Сначала острые состояния. Потом хроническая ненависть.

Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными.

— Ты умеешь ненавидеть?

Вопрос застал меня врасплох.

Я не сразу ответила.

— Не знаю, — сказала честно. — Обычно мне некогда.

На площади зазвонил колодец.

Именно зазвонил.

Не зашумел, не забулькал — издал тонкий, чистый звук, похожий на удар стеклянного колокольчика.

Все в доме подняли головы.

Башня ответила низким гулом.

На каменной пластине передо мной линии резко перестроились. Карта заставы сменилась картой леса. Первая застава светилась зелёным. Вторая — Серая — вспыхнула.

И погасла.

Потом снова вспыхнула.

Слабым серым светом.

На поверхности пластины появились слова:

Серая застава просит суда.

Я нахмурилась.

— Суда?

Северин побледнел.

— Нет.

— Что нет?

— Туда нельзя.

— Ты уже говорил это про половину мест, где мы были.

— Потому что ты упорно выбираешь худшие.

— Что такое Серая застава?

Он смотрел на карту, и лицо его стало мрачнее леса.

— Место, где Арвенн оставлял тех, кто не умер и не смог жить дальше. Солдат, предателей, хранителей, заражённых взрослых. Там не лечили. Там решали, кого отпустить, кого запереть, кого казнить.

Я медленно села.

— То есть это не больница.

— Нет.

— Это судилище.

— Да.

На пластине проявилась новая строка:

Первое дело: Эвелина де Вальер.

Воздух вышел из лёгких.

— Что?

Северин резко наклонился к карте.

Буквы вспыхнули ярче.

Душа не ушла. Душа требует свидетельства.

В комнате стало холодно.

Очень холодно.

На лавке за моей спиной Рейнар открыл глаза.

И хрипло спросил:

— Чья душа?

Никто не ответил.

Потому что ответ уже светился на камне.

Эвелина де Вальер.

Та, чьё тело стало моим.

Та, которую назвали пустышкой.

Та, которую, возможно, предали задолго до бала.

И теперь Серая застава требовала суда.