Глава 22. После спасения

Король Эдвард умел портить моменты.

На площади только что захлопнулись ворота. Данко дышал. Мира рыдала, прижимаясь к брату. Лина сидела рядом с остальными детьми и всё ещё шептала их имена, будто боялась, что если остановится, башня снова заберёт их внутрь.

А под землёй, глубоко-глубоко, за слоями корней, воды и древних печатей, голос мёртвого короля сказал:

— Чем больше спасёшь, тем больнее будет выбирать потом.

И лес услышал.

Листья над заставой зашептались. Колодец дрогнул. Башня, только что признавшая меня хозяйкой, тихо застонала камнем.

Я сидела на мокрой земле, держала пальцы на шее Данко и думала только об одном:

“Потом”.

Потом будет король.Потом будет Серая застава.Потом будет Летиция, если она ещё осталась собой.Потом будет Совет, Рейнар, Северин, Арвенн, правда, гниль, империя и всё остальное, что этот мир решил сложить на мои плечи.

Сейчас — пульс.

Сейчас — дыхание.

Сейчас — ребёнок.

— Он жив, — повторила я, потому что Мира смотрела на меня так, будто одного раза было мало.

Девочка всхлипнула.

— Правда?

— Правда. Но слабый. Ему нужно тепло, вода маленькими глотками и покой. Много покоя. И никаких ворот, башен, героизма и прогулок к мёртвым родственникам.

Мира закивала так быстро, что спутанные волосы упали ей на лицо.

— Я прослежу.

— Не одна. Ты тоже пациентка.

— Я не больная.

Я посмотрела на её запястье. Чёрные прожилки стали бледнее, но не исчезли.

— Мира.

Она спрятала руку за спину.

— Я могу помогать.

— Можешь. Лёжа.

— Так не помогают!

— Ещё как помогают. Например, не падают мне под ноги без сознания. Очень ценная помощь.

Северин тихо усмехнулся рядом.

Я бросила на него взгляд.

— Ты тоже пациент.

— У меня всего лишь рука.

— У тебя ещё хроническое упрямство, склонность к самопожертвованию и подозрительная привычка лезть туда, где могут убить.

— Это наследственное.

— Значит, запущенный случай.

Он улыбнулся краем губ, но улыбка быстро исчезла. Он смотрел на башню. На зелёную надпись у основания. На слова, которые всё ещё светились на камне:

Первая застава признаёт хозяйку. Дорога к Серой заставе открыта.

Для него это было больше, чем надпись.

Это был кусок мёртвого королевства, который вдруг ожил и произнёс: мы помним.

Староста заставы подошёл к нам медленно. Он всё ещё держался за грудь после удара корней, но, кажется, не собирался жаловаться. Мужчина опустился передо мной на колено.

— Не надо, — сказала я сразу.

Он замер.

— Хозяйка…

— Я сказала, не надо. У вас двое детей едва не ушли в ворота. Сейчас не время для коленопреклонений. Сейчас время для списков.

— Списков?

— Да. Сколько детей. У кого какие симптомы. Кто контактировал с башней. Кто видел Летицию во сне. Кто подходил к воротам. Кто пил воду из колодца в последние дни. Кто болел раньше.

Староста моргнул.

— Вы хотите… записывать?

— Очень хочу. Но у меня нет бумаги.

Башня зашевелилась.

Из щели у основания выдвинулась тонкая каменная пластина, а рядом — кусок чёрного угля.

Я посмотрела на неё.

— Спасибо.

На камне проступила ещё одна строка:

Хозяйке нужны сведения.

— Умная башня, — пробормотала я. — Вредная, но обучаемая.

Камень чуть потеплел под рукой.

Кажется, башня приняла это за похвалу.

Староста поднялся, всё ещё потрясённый.

— Всех собрать?

— Не всех. Больных — вон в тот дом, где сухо и есть печь. Детей отдельно от взрослых, но не изолировать их в одиночку. По двое-трое, чтобы слышали живые голоса. Миру и Данко рядом. Лину — тоже, если не упадёт.

— Я не упаду! — крикнула Лина с крыльца.

— Вот видите? Уже спорит. Значит, наблюдаем.

Северин помог мне подняться.

На этот раз я не стала спорить. Ноги дрожали так, будто вся площадь решила стать палубой корабля в шторм.

Он заметил.

— Тебе надо сесть.

— Мне надо осмотреть девять детей.

— Потом сесть?

— Потом ещё осмотреть.

— Ева.

Я посмотрела на него.

— Я сяду, когда пойму, что никто не умирает прямо сейчас.

Он хотел возразить. Не стал. Только молча подхватил сумку и пошёл за мной.

Хороший признак.

Мрачный принц тоже обучался.

Следующий час превратился в то, что я знала лучше всего: хаос, который нужно превратить в порядок.

Детей перенесли в самый большой дом у площади. Хозяева — пожилая пара с испуганными лицами — без слов вынесли лишнюю мебель, поставили лавки, принесли одеяла, воду, миски, чистую ткань.

Чистой тканью это называлось с большой натяжкой, но после кипячения годилось.

Я осматривала каждого.

Лина: истощение, умеренная лихорадка, остаточные чёрные прожилки на запястьях, сильное упрямство, прогноз осторожно хороший.

Соня: после удаления нити слабость, сонливость, но дыхание ровное.

Тишка — тот самый мальчик с чёрными глазами — пришёл в себя и первым делом спросил, правда ли он обещал жениться на Мире.

Мира, сидевшая рядом с Данко, покраснела и сказала:

— Только если перестанешь бояться жаб.

Это было самым здоровым разговором за последние сутки.

Я почти расплакалась.

Почти.

Врачи не плачут при пациентах, если могут отложить.

У троих детей чёрные нити сидели глубже. Не такие сильные, как у Данко, но опасные. У двоих на коже уже проросли листья. Один мальчик всё время шептал названия улиц Арвенна, которых никогда не видел.

— Они слышали город, — сказал Северин тихо, когда я вышла на крыльцо за новой водой.

— Да.

— Это опасно.

— Всё опасно.

— Не так. Если ребёнок слышит город, город может слышать его.

Я устало потёрла лоб.

— То есть Эдвард может снова использовать их?

— Может попытаться.

— Значит, нам нужен барьер.

— Башня уже признала тебя. Прикажи ей.

Я посмотрела на него.

— Ты правда думаешь, что всё работает так просто? “Башня, не заражай детей”. “Лес, не ешь людей”. “Король, сидите спокойно в карантине”.

— Было бы удобно.

— Очень.

Я подошла к каменной стене башни. Положила ладонь на прохладную кору.

— Слушай меня. Ты должна защищать детей от зова города. Не вести к нему. Не открывать ворота. Если они услышат мёртвых — давай им живые голоса. Поняла?

Башня молчала.

Потом под ладонью проступили буквы.

Приказ принят. Нужен якорь.

— Какой якорь?

Живое имя. Живая память. Живая клятва.

Северин подошёл ближе.

— Детские заставы работали через наставника. У них должен быть взрослый, которому они верят.

Я посмотрела на старосту. Он сидел у Данко и Миры, держа обоих за руки, будто мог удержать их в мире одной только силой пальцев.

— Староста?

Башня ответила:

Сломан страхом.

Жестоко.

Но, кажется, честно.

Лина вышла на крыльцо, завернувшись в одеяло.

— Я могу.

— Нет, — сказали мы с Северином одновременно.

Она нахмурилась.

— Я громкая.

— Очень, — признала я. — Но ты ребёнок.

— Так это же детская застава.

Вот спорить с детьми иногда труднее, чем с драконами.

Я присела перед ней.

— Лина, якорь должен выдержать, если город будет звать всех сразу. Это больно.

— Мне уже было больно.

— Будет хуже.

Она побледнела, но подбородок подняла.

— Если я не буду, они опять пойдут.

Северин смотрел на неё очень серьёзно.

— Арвенн держался на таких детях, — сказал он тихо.

— Северин, — предупреждающе сказала я.

— И ломал их, — закончил он.

Лина задумалась.

Потом спросила:

— А если не одна?

Я замерла.

— Что?

— Если якорь не один. Мы все. Все будем помнить друг друга. Тогда башня не утащит одного.

Я медленно повернулась к башне.

— Так можно?

На стене долго ничего не появлялось.

Потом:

Новый приказ. Возможно.

Я почти услышала в этом каменном молчании растерянность древнего механизма, которому впервые предложили не выбрать одного ребёнка для тяжёлой роли, а разделить нагрузку между всеми.

— Вот, — сказала я. — Коллективная терапия.

— Что? — спросил Северин.

— Потом.

Мы собрали детей у основания башни.

Тех, кто мог сидеть, посадили кругом. Тех, кто не мог, устроили на одеялах. Взрослые стояли вокруг. Сначала молча, потом ближе. Староста держал Данко на руках. Мира держала Данко за пальцы. Лина держала свою безликую куклу как символ власти.

— Каждый назовёт своё имя, — сказала я. — И имя того, кто сидит рядом. Не титулы. Не “больной”. Не “ключ”. Не “проводник”. Имя и что-то живое. Что любит, чего боится, что обещал, что украл из кладовой.

Люди смотрели на меня странно.

Но начали.

— Я Лина. Я громкая. Я люблю сушёные груши.

— Я Соня. Я не разбивала кувшин. Ну… почти.

— Я Тишка. Я не боюсь жаб. Уже.

— Я Мира. Я люблю грозу. Я держу Данко.

— Я Данко, — прошептал мальчик слабым голосом. — Я… не ушёл.

Мира снова заплакала.

Башня зашептала.

Зелёный свет пошёл по кругу — от ребёнка к ребёнку, от руки к руке, через взрослых, через площадь, через колодец. Не цепь. Сеть.

Не один якорь.

Много.

Я почувствовала, как зову города становится труднее пробиться.

Голоса за воротами не исчезли. Но отступили, будто их закрыли толстой дверью.

На камне башни проступила новая надпись:

Первая застава удержана.

Люди на площади выдохнули разом.

Староста подошёл ко мне.

На этот раз не встал на колени.

Просто склонил голову.

— Что теперь, хозяйка?

Я посмотрела на детей.

На чёрные прожилки, которые ещё нужно лечить.

На колодец, который надо очистить.

На башню, которую придётся наблюдать.

На лес, где впереди ждала Серая застава.

— Теперь, — сказала я, — никто не умирает без моего разрешения.

Лина подняла руку.

— А если очень старый?

— Особенно если очень старый.

Дети впервые засмеялись.

Слабым, дрожащим, но настоящим смехом.

И в этот момент с тропы донёсся стук копыт.

Северин сразу встал передо мной.

Я мысленно выругалась.

— Только не говори, что это Совет.

Из-за деревьев вышел всадник.

Один.

Без доспехов.

На чёрном коне.

Бледный, с тёмными линиями на шее, но сидящий прямо, как будто упрямство могло заменить кровь.

Рейнар.

За его спиной в тумане виднелись двое слуг с носилками и сундуком.

Я почувствовала, как усталость мгновенно сменилась злостью.

— Вы издеваетесь?

Он спешился слишком резко и едва удержался на ногах.

Северин сделал шаг вперёд.

— Тебе велели лежать.

Рейнар посмотрел на него, потом на меня.

— Я лежал.

— Недолго, — сказала я.

— Достаточно, чтобы понять, что список можно составлять и в дороге.

— Вы невозможны.

— Вероятно.

Он сделал знак слугам. Те поставили сундук на землю и открыли.

Внутри лежали книги, свитки, связки писем, маленькие коробки с печатями и снятые артефакты Алого дома, запечатанные в стекле.

— Контакты Летиции, — сказал Рейнар. — Все, кого я успел найти. Все украшения, которых она касалась. Все смерти за последние пять лет. Все приступы угасания.

Я замолчала.

Он покачнулся.

Но остался стоять.

— Я не пришёл командовать, Ева. И не пришёл возвращать тебя.

Северин напрягся рядом.

Рейнар это увидел, но не отвёл взгляда от меня.

— Я пришёл работать.

Вот теперь я действительно не знала, что сказать.

Потому что это было именно то, что я просила.

Данные.

Не подвиг.

Не приказ.

Не попытка надеть на меня новое ожерелье из заботы.

Данные.

Рейнар медленно опустился на одно колено.

Не театрально. Не передо мной даже.

Просто потому, что силы закончились.

Я успела подхватить его за плечо, прежде чем он упал лицом в мокрую землю.

— Ненавижу дисциплинированных пациентов, — пробормотала я. — Но недисциплинированных — ещё больше.

Он слабо усмехнулся.

— Я рад… что вызываю у вас стабильные чувства.

— Не обольщайтесь. Это раздражение.

— Стабильное раздражение, — уточнил он и потерял сознание.

Северин стоял рядом, молчаливый и тёмный.

Я посмотрела на него.

— Не начинай.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

— Он привёз полезное.

— Да.

— И себя как проблему.

— Тоже да.

Северин посмотрел на Рейнара, потом на меня.

— Что будем делать?

Я вздохнула.

— То же, что всегда.

— Лечить?

— Ругаться и лечить.

Башня тихо зашелестела листьями.

А дети на площади смотрели на меня так, будто я действительно могла запретить смерти входить без разрешения.