Глава 21. Ворота на площади

Данко стоял посреди площади.

Ещё несколько минут назад он был почти без сознания, лёгкий, холодный, с едва ощутимым пульсом под пальцами. А теперь стоял сам. Босой, в распахнутой рубахе, с чёрными глазами и зелёными листочками у висков.

За его спиной раскрывались ворота.

Не из дерева. Не из железа.

Из земли.

Корни поднимались из-под площади, переплетались, выгибались дугой и расходились в стороны, обнажая чёрный проём. Внутри не было ни леса, ни подземелья.

Там светился город.

Далёкий, зелёный, прекрасный.

Арвенн.

Такой, каким его хотели видеть дети: с башнями в утреннем свете, мостами, фонтанами, смеющимися людьми. Там не было гнили. Не было боли. Не было холодной башни, где взрослые не могли открыть дверь.

Только покой.

И голоса.

— Данко…

— Иди к нам…

— Здесь не больно…

Мира бросилась к брату.

— Данко!

Я рванулась следом, но Северин перехватил меня за талию и удержал.

— Не прямо!

— Там ребёнок!

— Там ворота!

— Мне всё равно!

— Поэтому я и держу!

Мира успела добежать до середины площади. Староста попытался схватить её, но девочка вывернулась. Маленькая, худая, отчаянная — она неслась к брату так, будто могла закрыть собой весь мёртвый город.

— Данко, не ходи! — кричала она. — Ты обещал! Ты обещал, что мы весной посадим яблоню!

Мальчик медленно повернул к ней голову.

Чёрные глаза не моргали.

— Там уже весна, — сказал он.

Голос был не его.

Точнее, его, но пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель и оставили только эхо.

Ворота раскрылись шире.

Изнутри пахнуло тёплым ветром, цветами и свежим хлебом.

Люди на площади застыли.

Я увидела, как меняются их лица. Страх отступает, уступая место чему-то гораздо опаснее.

Надежде.

Слишком красивой, слишком лёгкой, слишком сладкой.

Старуха у колодца прошептала:

— Там мой сын…

Мужчина у забора сделал шаг вперёд.

— Я слышу жену…

Староста побледнел.

— Нет… нет, это не они…

Но его голос дрогнул.

Ворота звали не только детей.

Они звали всех, у кого было что потерять.

А значит — всех.

— Северин, — сказала я. — Если они пойдут, мы их не удержим.

— Знаю.

— Как закрыть ворота?

— Убить проводника.

Я резко повернула к нему голову.

Он смотрел на Данко.

Лицо каменное. Глаза — нет.

— Нет, — сказала я.

— Я не предлагаю. Я отвечаю.

— Должен быть другой способ.

— Тогда ищи быстро.

Очень хотелось ударить его за холодность.

Но я уже научилась слышать разницу.

Он не был холоден. Он держался из последних сил, потому что если даст себе почувствовать, то сделает то же, что Мира: бросится к ребёнку и погибнет вместе с ним.

Я вырвалась из его рук.

— Не убивать проводника. Отключить связь.

— Как?

— Башня использовала детей как канал. Данко остался подключённым, пока я была внутри.

Я смотрела на мальчика.

Чёрные глаза. Листочки. Чёрные прожилки на шее. Зелёные нити, которых я уже не видела глазами, но чувствовала — они тянулись от него к башне, к воротам, к чему-то глубже.

— Нужна точка входа, — сказала я. — Где связь вошла в тело.

— У ключицы? — спросил Северин.

— Нет. У Данко не было артефакта. Башня работала через слух. Через зов.

Мира уже стояла перед братом.

Слишком близко.

— Данко, это я, — говорила она. — Посмотри на меня. Не на город. На меня. Ты обещал, что не уйдёшь без меня.

Данко поднял руку.

На секунду мне показалось, что он коснётся её лица.

Но его пальцы прошли мимо — к воротам.

— Там мама, — сказал он.

Мира замерла.

Вот удар.

Я поняла по её лицу: мать действительно умерла.

И теперь ворота взяли не только Данко.

Они взяли Миру.

— Она зовёт и тебя, — прошептал Данко.

Девочка сделала шаг.

— Мира! — крикнула я.

Она не услышала.

Или не захотела.

Староста бросился вперёд, но из земли вырвались корни и ударили его в грудь. Мужчина отлетел назад, рухнул на землю. Люди закричали.

Северин вытащил нож.

— Ева.

— Нет.

— Корни не дадут подойти.

— Значит, пойдём не через корни.

Я схватила сумку, выдернула флягу с живой водой. Почти пустую. Несколько капель на дне.

Слишком мало.

Но не для лечения.

Для сигнала.

— Дом, — прошептала я.

Мы были далеко от усадьбы. Но дом слышал через лес. Должен был.

— Если ты меня слышишь, дай мне воду.

Ничего.

Ворота раскрылись ещё шире.

Теперь в проёме можно было различить фигуры. Женщина с распущенными волосами стояла на мосту и протягивала руки.

— Мира… Данко…

Девочка всхлипнула.

— Мама…

Я стиснула флягу так, что стекло хрустнуло.

— Не смейте, — прошептала я. — Не смейте использовать её голос.

Лес зашептал.

Тропа под ногами дрогнула.

И вдруг из колодца на площади ударила вода.

Не высоко. Не красиво. Просто мощная серебристая струя вырвалась из старой каменной пасти и пролилась через край. Люди отпрянули. Вода потекла по площади к моим ногам тонкими ручьями.

Источник заставы.

Он был здесь.

Слабый, старый, почти забытый.

Но живой.

— Спасибо, — выдохнула я.

Я опустила ладони в воду.

Боль пришла сразу, но мягче, чем в Нижней чаше. Этот источник был меньше. Местный. Связанный с детьми, башней и заставой.

Через воду я увидела нити.

Данко был не единственным проводником.

Ворота держались на трёх связях: Данко, башня и колодец.

Башня звала.

Данко открывал.

Колодец питал.

Значит, закрывать надо не ребёнка.

А питание.

— Северин! Колодец!

Он понял без объяснений. Бросился к каменному кольцу, но корни тут же рванулись к нему. Он рубил их ножом, отступал, снова шёл вперёд.

— Что делать? — крикнул он.

— Перекрыть поток к воротам, но не глушить воду полностью!

— Прекрасно! Как?!

Хороший вопрос.

Я посмотрела на ручьи под ладонями. Вода бежала к воротам, к Данко, к иллюзии города. Если направить поток иначе — через детей, которых мы вынесли из башни, через живых, через тех, кто ещё помнит себя…

— Лина! — крикнула я.

Девочка с куклой подняла голову. Она сидела у крыльца, рядом с другими спасёнными детьми. Бледная, дрожащая, но в сознании.

— Ты можешь петь?

Она испуганно моргнула.

— Сейчас?

— Очень громко!

— Что петь?

— Всё, что помните про Данко и Миру! Про заставу! Про живых!

Лина сглотнула.

А потом запела.

Сначала одна.

Тонко, сбивчиво:

— Данко боится щекотки… Мира прячет яблоки… Тишка упал в крапиву… Соня дерётся палкой…

Староста поднял голову.

Его лицо изменилось.

— Мира любит грозу, — сказал он хрипло. — Данко не ест кашу без мёда.

Женщина у забора всхлипнула:

— Лина ворует сушёные груши.

Кто-то ещё:

— Тишка мечтал поймать лягушку размером с козу.

— Соня разбила мой кувшин и свалила на кота!

Голоса множились.

Живые имена. Живые привычки. Смешные, мелкие, настоящие.

Не “дети башни”.

Не “ключи”.

Не “проводники”.

Дети.

Вода под моими руками изменилась. Поток, который тянулся к воротам, дрогнул и начал расходиться по площади тонкими серебряными нитями. К людям. К спасённым детям. К Мире.

Она остановилась.

Всего в шаге от брата.

Женщина в воротах всё ещё протягивала руки.

— Мира…

Девочка плакала.

— Мама…

Я поднялась и пошла к ней.

Корни дёрнулись, пытаясь преградить путь, но вода текла вокруг моих ног, и они отступали. Неохотно. С шипением. Но отступали.

— Мира, — сказала я. — Слушай меня.

— Она там.

— Нет.

— Я вижу её!

— Я знаю.

— Вы не знаете! Вы не знаете, как это — когда её нет!

Я остановилась рядом.

Вот теперь не надо было врать.

— Знаю.

Мира посмотрела на меня сквозь слёзы.

— У вас тоже?

Перед глазами вспыхнула моя прежняя жизнь. Не мать. Не один человек. Другой вид потери. Все, кого не успела. Все, кого не смогла. Все, кто ушёл после слов “мы сделали всё возможное”, хотя внутри я знала: возможное иногда слишком мало.

— У меня тоже есть те, к кому я не успела, — сказала я. — И если бы сейчас открылась дверь, где они ждут меня и говорят, что там не больно… я бы тоже захотела войти.

Мира всхлипнула.

— Тогда почему нельзя?

Я посмотрела на женщину в воротах.

Она улыбалась.

Слишком спокойно.

Слишком одинаково.

— Потому что любовь не просит ребёнка умереть, чтобы встретиться.

Мира замерла.

Фигура в воротах дрогнула.

Лицо женщины на мгновение расплылось, и под ним мелькнула темнота.

— Мама бы не позвала тебя туда, где Данко перестанет дышать, — сказала я. — Она бы кричала тебе бежать обратно.

Девочка зажала рот рукой.

И вдруг из ворот донёсся другой голос.

Слабый.

Настоящий.

Не из проёма.

Из памяти.

— Мира, держи брата…

Девочка вскрикнула.

Женщина в воротах исказилась.

Летиция.

На мгновение её лицо проступило поверх материнского.

— Маленькая дрянь, — прошипела она.

Мира отшатнулась.

Я схватила её и прижала к себе.

— Северин! Сейчас!

У колодца Северин уже стоял по пояс в серебристой воде, удерживая ножом корни, которые пытались сомкнуться вокруг каменного кольца. Он ударил рукоятью по внутреннему ободу.

— Башня! — крикнул он. — Ты должна защищать детей Арвенна! Так защищай!

Камень башни вздрогнул.

Сначала я решила, что она снова сопротивляется.

Но потом из трещины, которую Северин пробил раньше, хлынул зелёный свет.

Он ударил не в нас.

В Данко.

Мальчик закричал.

Чёрные глаза мигнули.

На секунду стали карими.

— Мира…

— Я здесь! — крикнула она.

— Не пускай…

Ворота начали сжиматься.

Летиция завизжала изнутри:

— Нет!

Из проёма рванулись чёрные руки. Они схватили Данко за плечи, за волосы, за грудь. Мальчик закричал, и я увидела связь — толстую чёрную нить, уходящую из его груди в ворота.

Не башенная связь.

Крючок Летиции.

— Держи его! — крикнула я Мире.

Она бросилась к брату и обхватила его руками.

Я схватила чёрную нить.

Боль взорвалась в ладонях.

Такую боль невозможно описать красиво. Она была грязной, горячей, полной чужого голода. Нить не просто сопротивлялась — она пыталась влезть в меня, найти мою вину, мои потери, мой страх, использовать их как дверь.

Перед глазами снова вспыхнул больничный коридор.

Сумка.

Телефон.

Голос:

— Доктор, вы не успели…

Я стиснула зубы.

— Да, — прошептала я. — Не успела.

Нить дёрнулась, будто радуясь.

Я потянула сильнее.

— Но сейчас успею.

Северин оказался рядом.

Не знаю, как он успел от колодца. Его рука легла поверх моей. Кровь на его ладони снова открылась — старая рана разошлась.

— Вместе, — сказал он.

Живая вода из колодца поднялась по нашим рукам.

Зелёный свет башни ударил в нить.

Мира кричала имя брата.

Лина пела.

Люди на площади повторяли имена детей, как молитву.

Чёрная нить лопнула.

Ворота схлопнулись с глухим ударом.

Данко упал.

Мира вместе с ним.

Я рухнула на колени рядом и сразу прижала пальцы к шее мальчика.

Пульс.

Слабый.

Но есть.

Дыхание.

Рваное.

Но есть.

— Жив, — сказала я.

Мира разрыдалась.

Староста упал рядом, обнял обоих детей и впервые за всё время не пытался выглядеть сильным.

На площади плакали.

Тихо. Громко. С облегчением. С ужасом.

Кто-то смеялся.

Кто-то опускался на колени.

Северин сел рядом со мной прямо на мокрую землю. Его рука всё ещё лежала поверх моей.

Я посмотрела на наши пальцы.

Потом на него.

— Ты опять порезался.

— Медицинское наблюдение впечатляет.

— Не язви. Инфекцию занесёшь — сама буду лечить.

— Угрожаешь помощью?

— Самой страшной.

Он улыбнулся.

Устало.

Тепло.

И в этот момент башня заговорила.

Уже не в голове.

Всей площадью.

Ошибка исправлена. Дети сохранены. Приказ изменён.

Я подняла голову.

На камне у основания башни проступили зелёные буквы.

Северин побледнел.

— Что там?

Он прочитал вслух:

— “Первая застава признаёт хозяйку. Дорога к Серой заставе открыта”.

— Серой? — спросила я.

Матвей говорил, что вторая точка была серая.

Спящая.

Староста поднял голову.

— Серая застава — место, где спят взрослые, не сумевшие выйти из леса.

Северин медленно встал.

— Там может быть путь к сердцу Арвенна.

Я посмотрела на Данко, на Миру, на детей, которых ещё нужно было осмотреть, напоить, согреть, перевязать, вывести из шока.

— Пусть подождёт.

Северин посмотрел на меня с почти незаметной улыбкой.

— Дети сначала?

— Пациенты сначала.

Башня над нами тихо зашелестела листьями.

А вдалеке, глубоко под землёй, кто-то ударил в закрытые ворота.

Один раз.

Второй.

Третий.

И голос короля Эдварда прошёл по лесу, тихий и довольный:

— Хорошо, новая Ева. Спасай их. Чем больше спасёшь, тем больнее будет выбирать потом.