Глава 20. Дети башни

Дети сидели на ступенях.

Не один. Не двое.

Девять.

Маленькие фигуры в сером полумраке, будто башня расставила их по винтовой лестнице вместо свечей. Кто-то обнимал колени, кто-то лежал, уткнувшись щекой в камень, кто-то смотрел прямо перед собой пустыми глазами.

У всех на коже были чёрные прожилки.

У некоторых — зелёные листочки у висков, на запястьях, вдоль ключиц.

У самой младшей девочки листья уже раскрылись вокруг шеи тонким венком.

Красиво.

Ужасно.

Неправильно.

Я сделала первый шаг.

— Меня зовут Ева, — сказала я спокойно. — Я врач. Я пришла помочь.

Никто не ответил.

Только где-то выше тихо засмеялась Летиция.

— Они не слышат тебя так, как раньше. Башня учит их слушать глубже.

— Башня больна, — сказала я.

— Башня наконец вспомнила, зачем её создали.

Я поднялась на две ступени и опустилась рядом с мальчиком лет восьми. Он сидел, прижавшись спиной к стене. Глаза закрыты, губы синие. Дыхание частое, поверхностное. На запястье чёрные линии переплетались с зелёными.

Я коснулась его лба.

Жар.

— Как тебя зовут?

Мальчик не ответил.

— Неважно. Пока будешь номер один.

Летиция снова рассмеялась.

— Номер один? Как грубо. Хранители называли их учениками.

— А я называю пациентов так, чтобы не перепутать, когда их много и все тяжёлые.

Я достала из сумки мох-стерильник, приложила к запястью мальчика. Края почернели. Центр остался зелёным.

Та же картина.

Гниль и лесная связь одновременно.

Не убивать связь. Очищать гниль.

— Башня, — сказала я. — Если ты меня слышишь, дай свет.

Темнота дрогнула.

Где-то в камне вспыхнули тусклые зелёные точки. Недовольно, с задержкой, но вспыхнули.

— Спасибо.

Стена холодно шепнула:

Дети должны идти к воротам.

— Дети должны жить.

Ворота лечат.

— Нет. Ворота забирают.

На ступенях зашевелилась девочка с венком листьев. Она открыла глаза. Они были серо-зелёные, слишком взрослые для детского лица.

— Там не больно, — сказала она. — Чёрная госпожа обещала.

Я повернулась к ней.

— Когда кто-то обещает ребёнку, что “там не больно”, обычно он собирается сделать что-то очень больное.

Девочка моргнула.

— Ты злая?

— Иногда.

— Ты заберёшь нас от башни?

— Если получится.

— А если мы уже часть башни?

Вот это был хороший вопрос.

И страшный.

Я посмотрела на её венок из листьев. Листочки дрожали в такт дыханию. Они не выглядели мёртвыми. Скорее пытались заменить то, чего телу не хватало. Сосуды? Дыхание? Связь с источником?

— Тогда будем отделять осторожно, — сказала я.

— Как занозу?

— Почти.

Девочка протянула руку.

— Я Лина.

Я взяла её ладонь. Холодная. Пальцы тонкие, с чёрными нитями под кожей.

— Лина, кто самый тяжёлый?

Она посмотрела вверх.

— Они.

Я подняла голову.

Выше лестница уходила в темноту. Там, за изгибом, слышалось слабое пение.

Детское.

Монотонное.

Без слов.

— Сколько там?

— Двое. Они уже видят ворота.

Я встала.

В этот момент башня содрогнулась.

Снаружи донёсся глухой удар.

Потом голос Северина, приглушённый камнем:

— Ева!

Я почти улыбнулась.

— Живой.

Летиция прошептала у самого уха:

— Пока.

Я резко обернулась, но рядом никого не было. Только стена. Кора. Камень. Чёрная жилка, ползущая вверх по шву между блоками.

Я провела пальцем рядом с ней.

Боль отозвалась в ладони.

Башня была не просто заражена. Её заставили выполнять старый приказ: вести детей к воротам, когда слышит зов сердца Арвенна. Только сейчас сердцем притворялась гниль.

— Лина, — сказала я. — Можно сделать так, чтобы дети ниже держались друг за друга и не вставали?

— Они встанут, если башня позовёт.

— Тогда говори громче башни.

Девочка посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Я маленькая.

— Зато живая. Это даёт преимущество.

Она задумалась.

Потом медленно кивнула.

Я поднялась выше.

Каждая ступень отзывалась под ногой шёпотом.

Взрослые закрыли город.

Взрослые заперли детей.

Взрослые лгут.

— Да, — сказала я. — Взрослые часто всё портят. Но сейчас спор не об этом.

Хранительница тоже взрослая.

— У всех свои недостатки.

Лестница вывела меня в круглую комнату под самой крышей.

Там не было окон. Только узкие щели, сквозь которые просачивался зелёный свет. В центре комнаты лежали двое детей.

Мальчик лет шести и девочка, может, девяти.

Они держались за руки.

И оба смотрели в потолок.

Не моргая.

От их глаз вверх тянулись тонкие зелёные нити, уходящие в камень башни. От груди — чёрные. Те уходили вниз, под пол, в сторону невидимых ворот.

Вот она.

Связь.

Башня держала сознание.

Гниль тянула тело.

Если просто оборвать зелёные нити — дети могут умереть. Если не трогать чёрные — уйдут к воротам.

Я опустилась рядом.

— Слышите меня?

Девочка едва шевельнула губами.

— Там мама…

— Где?

— За воротами. Она говорит, что ждёт.

Мальчик прошептал:

— И папа. Он принёс деревянную лошадку.

Голоса вины.

Голоса потерь.

Башня использовала детскую боль так же, как лес использовал мою. Только дети не умели сопротивляться.

Летиция появилась напротив.

Не телом — отражением в чёрной жилке на стене. Лицо прекрасное, треснувшее, глаза тёмные.

— Неужели ты отнимешь у них родителей, доктор?

— Вы не родители.

— Но они верят.

— Дети часто верят тем, кто говорит мягко.

— А ты говоришь жёстко.

— Потому что не заманиваю их умирать.

Она улыбнулась.

— Ты не спасёшь всех. Ты уже это знаешь. В твоём мире ты тоже не успела.

Удар был точным.

Перед глазами вспыхнула дорога. Фары. Адрес вызова. “Только бы успеть…”

Я сжала кулаки.

— Да. Не успела.

Летиция склонила голову.

— И снова не успеешь.

Внизу кто-то закричал.

Один из детей.

Потом второй.

Башня задрожала.

Лина, маленькая, слабая Лина, начала петь.

Не красиво.

Не уверенно.

Просто громко.

— Данко любит хлеб с мёдом! Мира прячет яблоки! Тишка боится жаб! Лина не отдаст ступеньки!

Я вдруг поняла: она делает именно то, что я просила.

Говорит громче башни.

Напоминает детям, кто они.

Не ученики. Не ключи. Не проводники.

Дети.

— Хорошая девочка, — прошептала я.

Летиция перестала улыбаться.

— Она замолчит.

— Нет.

Я достала флягу с живой водой. Осталось совсем мало.

Слишком мало на всех.

Значит, не пить.

Проводить.

Я смочила пальцы и коснулась зелёных нитей у девочки. Не оборвала. Провела по ним, как по воспалённому нерву.

— Башня, слушай меня. Они не ключи. Они пациенты. Удерживай сознание, но отпусти приказ идти к воротам.

Приказ старше тебя.

— Болезнь тоже старая. Это не делает её правой.

Чёрные нити в груди девочки дёрнулись.

Я приложила мох к месту, где они входили под кожу. Мох почернел мгновенно, почти рассыпался. Но на секунду чёрная нить стала видимой.

Я подцепила её серебряным инструментом.

Девочка закричала.

Башня ответила криком.

Снаружи ударили снова.

— Ева! — голос Северина был ближе. — Открой!

— Занята! — крикнула я.

Летиция рассмеялась:

— Он не войдёт. Башня не пустит кровь короля.

— Тогда пусть стоит и волнуется. Мужчинам полезно.

Я потянула чёрную нить.

Она сопротивлялась.

Не как заноза. Как живое существо, вцепившееся зубами.

Девочка захрипела.

— Дыши, — сказала я. — Дыши, маленькая. Слушай Лину. Вспоминай своё имя.

— С-соня…

— Хорошо. Соня, возвращайся.

Чёрная нить вышла рывком.

Я упала назад, ударилась плечом о стену. В руке билась тонкая чёрная извилистая штука, похожая на червя из дыма. Я сунула её в капсулу и захлопнула крышку.

Соня резко вдохнула.

Зелёные нити над её глазами исчезли.

Нет.

Не исчезли.

Втянулись обратно в кожу, оставив тонкие светлые следы у висков.

Она закрыла глаза.

Обычным сном.

Живым.

Я почти рассмеялась, но мальчик рядом вдруг сел.

Слишком резко.

Его глаза были полностью чёрными.

— Ворота открываются, — сказал он голосом Летиции.

Потом бросился к лестнице.

Я схватила его, но сил не хватило. Он вырвался с неожиданной, нечеловеческой мощью и побежал вниз.

— Лина! — крикнула я. — Не пускай его!

Снизу раздался грохот.

Детские крики.

Я рванулась следом.

Лестница качалась. Стены шептали. Башня то открывала ступени, то прятала их в темноте. Я едва не упала, но удержалась за кору.

На нижнем пролёте мальчик уже бежал к стене, где проступал чёрный контур ворот. Перед ним стояла Лина — маленькая, дрожащая, с куклой в руках.

— Не пущу! — кричала она. — Ты Тишка! Ты боишься жаб! Ты обещал жениться на Мире, когда вырастешь!

Мальчик остановился.

На секунду.

Этого хватило.

Я спустилась, схватила его сзади и прижала к себе.

— Северин! — закричала я изо всех сил. — Сейчас!

Не знаю, как он понял.

Снаружи удар был такой силы, что башня взревела.

В стене появилась трещина.

Сквозь неё ворвался дневной свет.

И рука Северина.

Он не мог войти полностью, но дотянулся до меня.

— Дай его!

Я передала мальчика.

В тот же миг башня попыталась сомкнуться, но Северин удержал трещину ножом. Лезвие вспыхнуло зелёным.

— Быстрее!

Я обернулась к детям.

— Все, кто может идти, к свету! Лина, веди!

Лина подняла куклу, как боевое знамя.

— За мной!

Дети пошли.

Кто-то полз. Кто-то опирался на стены. Кто-то плакал. Но шли.

Башня сопротивлялась. Чёрные жилы хлестали по ступеням, пытались оплести ноги, тянулись к рукам.

Я резала их ножом Северина.

Плохо.

Неловко.

Зато зло.

Последней была Соня. Она едва держалась на ногах. Я подхватила её и почти вынесла к трещине.

Северин забрал девочку.

Осталась я.

И в этот миг стена за моей спиной раскрылась.

Не наружу.

Внутрь.

Там были ворота.

Высокие, чёрные, с детскими ладонями, отпечатанными на створках.

Из-за них донёсся голос мальчика:

— Доктор… а меня вы тоже не успели?

Я замерла.

Не из этого мира.

Не из башни.

Из моего.

Пациент, к которому я ехала.

Нет.

Не пациент.

Ребёнок?

Память менялась. Вина искала новое лицо.

Снаружи Северин крикнул:

— Ева!

Я сделала шаг назад.

Ворота медленно открывались.

И я увидела больничный коридор.

Свой старый халат.

Телефон с треснутым экраном.

Адрес вызова.

А на полу у ворот лежала медицинская сумка.

Моя.

Та самая, с которой я умерла.

Летиция прошептала:

— Хочешь узнать, кого не спасла?

Я сжала нож.

Очень хотелось.

До боли.

До дрожи.

До безумия.

Но за спиной плакали дети, которых я ещё могла спасти.

Я повернулась к свету.

— Потом, — сказала я. — Если совесть хочет поговорить, пусть записывается на приём.

И прыгнула к трещине.

Северин поймал меня.

Башня захлопнулась за моей спиной с таким криком, будто ей вырвали сердце.

Мы упали на землю у ворот заставы.

Дети были снаружи.

Живые.

Не все в сознании, не все спасённые окончательно, но живые.

Я подняла голову.

Северин нависал надо мной, бледный, злой, испуганный.

— Ты слышала меня?

— Да.

— Почему не отвечала?

— Была на вызове.

Он закрыл глаза.

— Ненавижу твои объяснения.

Я хотела улыбнуться, но с площади донёсся крик Миры.

— Данко!

Я резко села.

Мальчик, которого мы оставили у старосты, стоял посреди площади.

На ногах.

С открытыми чёрными глазами.

И за его спиной в земле раскрывались те самые ворота.