Глава 19. Пока он дышит

Мальчик был легче, чем должен был быть.

Слишком лёгкий для семи лет. Кости под тонкой рубахой, впалые щёки, сухие губы. Лицо серое, будто из него уже начали вымывать жизнь. И эти маленькие зелёные листочки у висков — нежные, почти красивые, если забыть, что они росли из детской кожи.

Я прижала пальцы к его шее.

Пульс был.

Слабый, неровный, но был.

— Имя? — спросила я.

Староста смотрел на меня так, словно не понял вопроса.

— Что?

— Как его зовут?

— Данко.

— Данко, — сказала я громко, наклоняясь к мальчику. — Слышишь меня? Я Ева. Я врач. Я сейчас буду тебе помогать.

В толпе кто-то всхлипнул.

Староста сжал кулаки.

— Он не слышит. Уже второй день.

— Вы не знаете, слышит он или нет. Поэтому говорим так, будто слышит.

Я оглянулась.

Площадь заставы была маленькой, вытоптанной, окружённой домами с покосившимися крышами. Людей — около трёх десятков. Почти все взрослые. Детей я не видела.

И это было плохим знаком.

Очень плохим.

— Где остальные больные?

Никто не ответил.

Мира подошла ближе, прижимая к груди куклу.

— В башне.

Северин резко повернулся к ней.

— Внутри?

Девочка кивнула.

— Она пустила только детей. Сказала, взрослые испортят лечение.

— Башня сказала? — уточнила я.

Мира кивнула снова.

Отлично.

У нас появилась говорящая башня с сомнительными медицинскими рекомендациями.

В моей прежней жизни я бы написала жалобу в департамент. Здесь, видимо, придётся разговаривать лично.

— Сколько детей внутри?

— Девять, — ответил староста. — Было одиннадцать. Двое ушли ночью.

— Куда?

Он посмотрел на башню.

— К воротам под корнями.

Северин выругался.

Очень тихо.

Но я услышала.

— Что за ворота?

— Старый проход к детским залам Арвенна, — сказал он. — Если дети хранителей слышали лес слишком сильно, их уводили туда на обучение. Или на изоляцию.

— На изоляцию от чего?

Он не ответил.

Конечно.

Потом. Все важные ответы в этом мире выдавались потом, желательно после того, как кто-нибудь успеет умереть.

— Мне нужна чистая комната, вода, огонь и все больные дети, которых можно вынести, — сказала я.

Староста побледнел.

— Башня не отдаст.

— Значит, будем уговаривать.

— Хозяйка, вы не понимаете. Она закрылась. Мы пытались. Двери нет.

Я посмотрела на башню.

Она стояла в центре заставы, вросшая в огромное дерево. Камень и кора переплетались так плотно, что трудно было понять, где заканчивается строение и начинается ствол. Окон почти не было. Только узкие щели, из которых сочился зелёный свет.

У основания действительно не было двери.

Просто гладкая стена из коры и камня.

— Северин, Данко нужно положить. Быстро.

Он уже расстилал плащ на крыльце ближайшего дома.

Я уложила мальчика, открыла сумку, достала мох-стерильник, флягу, чистую ткань. Листочки у висков дрожали при каждом его вдохе. На шее чёрные прожилки шли от ключицы к челюсти, но вокруг них проступала зелень.

Не просто заражение.

Смешанная реакция.

Организм мальчика и лес боролись за него одновременно. Только делали это так грубо, что могли убить.

— Данко не умирает от леса, — сказала я.

Староста шумно вдохнул.

— Что?

— Лес пытается его удержать живым. Видите листья? Это не гниль.

— Но дети, у которых появлялись листья, потом уходили.

— Потому что их кто-то звал.

Я посмотрела на башню.

Зелёный свет в щелях дрогнул.

— И не факт, что это был лес.

Северин опустился рядом.

— Что делать?

— Сначала снизить жар и остановить распространение чёрных прожилок. Потом понять, как вытащить остальных.

Я смочила ткань водой, протёрла лицо Данко, шею, руки. Мох приложила к месту, где чёрные линии были ярче всего — у ключицы.

Мох почернел по краям.

А в центре остался зелёным.

— Что это значит? — спросила Мира.

Она стояла рядом, не мигая.

— Что он ещё борется.

Девочка сжала куклу так, что побелели пальцы.

— Он мой брат.

Я на секунду закрыла глаза.

Конечно.

— Тогда помогай. Сиди рядом и говори с ним. Спокойно. Рассказывай, что я делаю. Не плачь ему в ухо. Плач забирает силы у тех, кто и так боится.

Мира быстро кивнула и опустилась возле брата.

— Данко, это хозяйка. Она сердитая, но хорошая. Она сказала, ты борешься.

Северин тихо сказал:

— Сердитая, но хорошая.

— Не комментируй.

— Я запоминаю официальные титулы.

Я достала из сумки маленькую флягу с живой водой, которую Матвей всё-таки сунул мне перед выходом. Вода светилась едва заметно.

Северин сразу напрягся.

— Ева.

— Знаю. Капля.

— Меньше.

— Полкапли не бывает.

— У тебя бывает всё.

Он был прав, что раздражало.

Я смочила кончик чистой ткани живой водой и коснулась губ Данко. Не дала пить. Только увлажнила.

Тело мальчика выгнулось.

Мира вскрикнула.

— Держи его руку, — сказала я.

Чёрные линии на шее ожили, как черви под кожей. Листочки у висков раскрылись шире. Данко резко вдохнул, но глаза не открыл.

Я положила ладонь ему на грудь.

И увидела.

Не так ясно, как в Нижней чаше, но достаточно.

Внутри мальчика была не одна чёрная нить. Их было несколько. Они тянулись не из раны и не из артефакта. Они шли откуда-то снаружи — тонкие, звенящие, как струны.

К башне.

Я подняла голову.

Башня смотрела на нас.

Я не видела глаз, но чувствовала взгляд.

— Она держит их, — сказала я.

Староста побледнел.

— Башня защищает детей.

— Нет. Она их подключила.

Северин мрачно кивнул.

— Детские заставы умели связывать учеников с лесом.

— Кто управлял связью?

— Наставник.

— А если наставника нет?

Он посмотрел на башню.

— Тогда сама башня.

Я выругалась.

Не очень громко, но Мира услышала и округлила глаза.

— Извини, — сказала я. — Это врачебное.

Северин кашлянул.

— Врачебное?

— Да. Помогает не бить стены головой.

Данко застонал.

Его губы дрогнули.

— Не… ворота…

Мира всхлипнула.

— Данко!

Я наклонилась ближе.

— Какие ворота? Кто зовёт?

Мальчик с трудом открыл глаза.

Зрачки были слишком тёмными. Почти чёрными. Но в глубине ещё оставался живой карий цвет.

— Там… дети… говорят… что не больно…

— Кто говорит?

— Башня… и чёрная госпожа…

Северин встал.

— Летиция успела войти в связь.

— Значит, башня заражена, — сказала я.

Староста шагнул назад, как от удара.

— Нет. Башня хранит нас. Она кормила нас водой. Прятала от зверей. Без неё мы бы умерли.

— Больной орган тоже раньше мог работать нормально, — ответила я. — Это не значит, что его не надо лечить.

Староста смотрел на меня с отчаянием.

— Если вы сломаете башню, застава погибнет.

— Я не собираюсь ломать. Я собираюсь поставить диагноз.

Я поднялась.

Ноги тут же напомнили, что я ещё не восстановилась. Северин заметил и оказался рядом, но я удержалась сама.

— Мира, остаёшься с Данко. Если он начнёт вставать, кричишь. Если кожа станет холодной или он перестанет отвечать — кричишь ещё громче.

— Я могу кричать очень громко, — серьёзно сказала она.

— Верю.

Я пошла к башне.

Северин рядом.

Взрослые расступались. Некоторые смотрели с надеждой. Некоторые — с подозрением. Одна женщина тихо прошептала:

— Не отдавайте их лесу…

Я остановилась.

— Я не отдаю детей никому.

У основания башни воздух был холоднее.

Камень под корой пульсировал. Чёрные прожилки шли по нему тонкими трещинами, но между ними всё ещё светилась зелень. Как у Данко.

Смешанное поражение.

Башня не была врагом полностью.

Её захватили.

Я положила ладонь на стену.

Северин схватил меня за запястье.

— Осторожно.

— Это уже почти нежность?

— Это почти паника.

Я хотела ответить, но башня заговорила.

Не вслух.

Внутри головы.

Взрослым вход запрещён. Дети слышат чище. Дети идут глубже. Дети откроют ворота.

Я стиснула зубы.

— Я врач. Мне вход разрешён.

Взрослые лгут. Взрослые закрыли город. Взрослые заперли плач.

— Возможно. Но дети не должны платить за взрослых.

Башня дрогнула.

Внутри неё кто-то заплакал.

Сразу несколько голосов.

Детских.

Слабых.

— Помогите…

Северин резко подался вперёд.

— Я слышу.

— Я тоже.

— Она открывается?

— Нет. Спорит.

Я прижала вторую ладонь к стене.

Боль ударила в руки. Чёрные нити попытались впиться в кожу, но кулон на груди вспыхнул, и они отпрянули.

— Слушай меня, — сказала я башне. — Ты была создана защищать детей. Сейчас через тебя их ведут к воротам. Это не защита. Это симптом.

Дети должны открыть. Так велит сердце.

— Нет. Так велит гниль.

Сердце зовёт.

— Сердце в карантине.

На мгновение всё замерло.

Даже листья над нами перестали шептать.

Потом башня издала звук, похожий на стон.

В коре передо мной появилась трещина.

Узкая.

Недостаточная, чтобы войти.

Но достаточная, чтобы я увидела внутри темноту и зелёные ступени, уходящие вверх.

Один взрослый. Один.

Северин сразу сказал:

— Я иду.

Башня ответила так резко, что я вздрогнула.

Не ты, кровь короля.

Северин побледнел.

Я посмотрела на него.

— Значит, я.

— Нет.

— Снова?

— Это ловушка.

— Конечно. Но дети внутри.

Он шагнул ближе.

— Ева, если дверь закроется, я не смогу войти.

— Тогда стой снаружи и не давай никому геройствовать.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга.

Вокруг молчала застава.

Мира тихо звала Данко по имени.

Башня ждала.

Северин снял с пояса нож и протянул мне.

— Возьми.

— Я не умею.

— Тогда хотя бы выгляди опасно.

Я взяла нож.

Рукоять была тёплой от его руки.

— Спасибо.

— Если она не выпустит тебя…

— Выпустит.

— Ты не знаешь.

— Нет. Но если я начну перечислять всё, чего не знаю, дети вырастут прямо там.

Он хотел возразить.

Не стал.

Только коснулся пальцами моего запястья — быстро, почти незаметно.

— Зови.

— Услышишь?

— Я постараюсь.

Я вошла в трещину.

Внутри пахло пылью, водой и детской лихорадкой.

Стена за спиной сомкнулась.

Свет исчез.

И сразу, в темноте, раздался голос Летиции:

— Какая хорошая девочка. Всегда идёшь туда, где плачут.

Я сжала нож.

— А вы всё прячетесь там, где болеют дети.

Она рассмеялась.

Вверху вспыхнул зелёный свет.

Я увидела винтовую лестницу.

На каждой ступени сидели дети.

Бледные.

Молчаливые.

С чёрными прожилками на руках.

И все они смотрели на меня.