Глава 18. Первая застава

— Там дети.

После этих слов спорить стало труднее.

Не невозможно — мужчины в этом мире обладали удивительной способностью спорить даже с очевидным, — но труднее.

Северин смотрел на меня так, будто уже мысленно связывал, запирал в лечебне и выставлял у двери стражу. Рейнар пытался подняться снова, хотя один его вид доказывал: если он сейчас дойдёт до порога, это будет чудо, а если вернётся — уже миф. Матвей молча сжимал посох, и только дом действовал.

Дом открыл шкафы.

Сразу несколько.

В холле, в лечебне, в боковой комнате, где утром мы устроили склад. Полки выдвигались сами. Ткань, склянки, коробки, связки трав, серебряные инструменты, фляги, маленькие ножи, мотки бинтов — всё появлялось так быстро, будто усадьба давно ждала момента, когда её снова попросят помогать живым.

Я поймала себя на странной мысли: дом волновался.

Не мебель. Не стены.

Существо.

Старое, больное, но всё ещё помнящее, зачем его построили.

— Нужны чистые повязки, вода, жаропонижающее, что-нибудь от боли и то, чем вы обрабатываете раны, — сказала я Матвею.

— Настой волчьего корня, серебряная соль, сухой мох-стерильник…

— Стоп. Мох-стерильник?

Матвей вынул из коробки серо-зелёный мягкий пласт.

— Его прикладывали к ожогам и гнойным ранам. Если мох чернеет — болезнь в ране. Если зеленеет — рана чистая.

Я взяла пласт осторожно.

— Почему вы раньше молчали о таком чуде?

— Вы не спрашивали.

Я посмотрела на него.

Он на меня.

— Ладно, — сказала я. — Справедливо. Берём весь.

Северин стоял у карты в фонтане. Зелёная точка первой заставы пульсировала слабым, неровным светом. Девочка уже исчезла, но её голос будто остался в холле.

“У нас снова умирают”.

Снова.

Значит, это не первый случай.

Значит, там уже пытались лечить.

Значит, кто-то скрывал поселение внутри леса.

Вопросов было больше, чем ответов, и все они неприятно пахли.

Рейнар заговорил хрипло:

— Возьми моих людей.

— Нет.

— Это не просьба.

— А мой отказ не предварительный.

Он стиснул зубы.

— Там может быть ловушка.

— Скорее всего, там и есть ловушка.

— И ты всё равно пойдёшь?

— Да.

— Без охраны?

Я кивнула на Северина.

— У меня есть мрачный человек с ножом и склонностью всё драматизировать.

Северин не повернул головы.

— Я слышу.

— Отлично. Значит, ещё и слух хороший.

Рейнар посмотрел на него с явным неудовольствием.

— Одного изгнанника мало.

— Одного заражённого драконьего отряда — много, — ответила я. — Ваши люди могут принести туда гниль, огонь или панику. Мне не нужно ни первое, ни второе, ни третье.

— Я могу приказать им не использовать огонь.

— Вы вчера приказали себе не вставать?

Он замолчал.

В холле кто-то тихо кашлянул. Кажется, Прохор. Опять.

Рейнар перевёл взгляд на меня. В нём мелькнула злость, но уже не та, что раньше. Не “как ты смеешь”, а “я ненавижу, что ты права”.

Это был прогресс.

Очень раздражающий, но прогресс.

— Тогда возьми хотя бы это, — сказал он.

Он снял с пальца кольцо.

Не родовое, к счастью. Простое на вид: тёмный металл, без камня, с тонкой алой полосой внутри.

Северин резко напрягся.

— Нет.

— Это не артефакт власти, — сказал Рейнар. — Сигнальное кольцо. Если она сломает его, я почувствую.

— И что сделаешь? Приползёшь умирать героически?

— Если понадобится.

— Не понадобится, — сказала я и не взяла кольцо.

Рейнар замер.

Я вздохнула.

— Милорд, вы всё ещё мыслите так, будто можно дать женщине вещь и получить право вмешаться в её жизнь.

Он побледнел.

Попала.

Снова.

И на этот раз мне не стало легче.

— Я не это имел в виду, — сказал он тихо.

— Возможно. Но получилось именно так.

Он медленно сжал кольцо в кулаке.

— Тогда что мне делать?

Очень простой вопрос.

И страшный — потому что в нём не было приказа.

Я посмотрела на него внимательнее.

Бледный, больной, с чёрными следами на шее и разбитой гордостью. Мужчина, который ещё вчера снял с чужой женщины знак брака, а сегодня впервые пытается понять, что помощь не всегда выглядит как контроль.

— Оставайтесь живым, — сказала я. — И составьте список. Все контакты Летиции. Все артефакты. Все приступы. Все смерти. Мне нужны данные, а не подвиги.

Рейнар прикрыл глаза.

— Данные.

— Да. Скучное слово. Очень полезное.

Он кивнул.

— Я сделаю.

Северин ничего не сказал, но я кожей почувствовала его взгляд.

Когда мы вышли из холла, он догнал меня у дверей лечебни.

— Ты была с ним мягче.

— Он пациент.

— Он Рейнар.

— Это не диагноз.

— Для Арвенна — почти.

Я остановилась.

— Север.

Он тоже остановился.

Между нами пахло травами, дымом и мокрым деревом. За стеной дом тихо складывал в сумку всё, что считал нужным. Где-то в лечебне спал Тимош. В холле Совет решал, как выглядеть достойно, когда его только что заставили снять украшения и согласиться на карантин.

— Я не простила его, — сказала я.

Северин молчал.

— И не собираюсь возвращаться. Если ты об этом.

— Я не спрашивал.

— Но думал.

Он отвёл взгляд первым.

Редкая победа.

— Рейнар — часть болезни, — сказала я тише. — Не как человек. Как узел. Через него Летиция вошла в Алый дом. Через Алый дом — в Совет. Если я буду смотреть на него только как на бывшего мужа, я пропущу симптом.

— А если будешь смотреть только как врач?

Вопрос был слишком точным.

Я не сразу ответила.

— Тогда пропущу себя, — сказала я наконец. — Поэтому ты пойдёшь рядом и будешь напоминать, когда я начну забывать.

Северин посмотрел на меня.

Долго.

— Это просьба?

— Да.

Он медленно кивнул.

— Тогда пойду.

Матвей принёс сумку — огромную, тяжёлую, набитую так, будто мы собирались не к ближайшей заставе, а основывать полевую больницу.

Я попыталась поднять.

Сумка не шелохнулась.

Матвей невозмутимо передал её Северину.

— Хозяйке нельзя тяжёлое.

— Хозяйка сама решает, что ей нельзя.

Дом за моей спиной громко скрипнул.

Северин поднял бровь.

Матвей сказал:

— Дом не согласен.

— Дом вмешивается в личные границы.

Из стены выполз маленький корень и аккуратно подтолкнул к моим ногам вторую сумку. Маленькую.

Я заглянула внутрь. Бинты, пара фляг, мох-стерильник, ножницы, сухие травы, стеклянная капсула.

— Ладно, — сказала я. — Дом учится компромиссам.

Перед выходом я зашла к Тимошу.

Мальчик не спал. Лежал бледный, но глаза были ясными.

— Вы уходите? — спросил он.

— Ненадолго.

Он попытался приподняться.

— Я могу…

— Нет.

— Но я знаю дорогу к заставе. Отец возил туда хлеб до того, как дорога исчезла.

Я замерла.

— Там жили люди?

— Да. Только все говорили, что их нет. Имперцы не любят тех, кто живёт у леса.

Матвей, стоявший в дверях, помрачнел.

— Забытая застава, — прошептал он. — Значит, они всё это время выживали.

— Кто эта девочка? — спросила я.

Тимош нахмурился.

— Мира. Дочь старосты. Она всегда встречала повозки. Если она просит помощи… значит, там совсем плохо.

Я поправила одеяло.

— Твоя задача — лежать и поправляться. Если встанешь, я узнаю.

— Откуда?

Дом рядом с кроватью тихо скрипнул.

Тимош сглотнул.

— Понял.

Умный мальчик.

Мы вышли через главную дверь.

Глухолесье ждало.

После ночи оно изменилось. Не стало светлым или добрым, нет. Но туман отступил чуть дальше от крыльца. Деревья больше не стояли сплошной стеной. Между ними открылась тропа — узкая, влажная, с корнями по краям.

На первой ступени я остановилась.

Сердце билось слишком быстро.

Тело болело.

Ладони под повязками ныли.

Впереди был лес, который говорил голосами вины, двигал дороги и хранил мёртвый город с королём в карантине.

И где-то там были дети.

— Готова? — спросил Северин.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Честно.

— Я часто бываю не готова. Обычно это не мешает вызовам приходить.

Мы сошли с крыльца.

Тропа приняла нас сразу.

Дом за спиной закрыл двери.

Не окончательно — скорее, как человек, который остаётся ждать.

Первые минуты мы шли молча.

Северин впереди, я чуть позади. Он двигался легко, будто лес был частью его тела. Я — не так. Платье цеплялось за ветви, сапоги вязли во мху, сумка била по бедру. Несколько раз я споткнулась, но удержалась.

После третьего раза Северин протянул руку.

Молча.

Я посмотрела на неё.

— Это не контроль, — сказал он.

— А что?

— Корень.

— Что?

В тот же миг у меня под ногой действительно шевельнулся корень.

Я схватилась за его руку.

Северин дёрнул меня к себе, и корень с тихим щелчком сомкнулся там, где только что была моя лодыжка.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Это было предупреждение.

— От тебя или от корня?

— От леса.

— Он проверяет?

— Он всегда проверяет.

Я посмотрела на землю.

— Я иду к больным. Не за властью. Не за источником. Не за короной.

Лес зашептал.

Листья над головой затрепетали, хотя ветра не было.

— Не за короной… — повторили голоса.

Тропа под ногами выровнялась.

Северин посмотрел на меня с интересом.

— Он услышал.

— Хорошо бы ещё запомнил.

Чем дальше мы уходили от усадьбы, тем сильнее менялось Глухолесье. У дома лес был влажным, тёмным, больным. Здесь — странно живым. Из-под мха пробивались цветы, но лепестки у них были серые. На ветках сидели птицы, но не пели. Иногда между деревьями мелькали силуэты — люди? Тени? Воспоминания? Я старалась не смотреть слишком пристально.

Северин вдруг остановился.

— Что?

Он приложил палец к губам.

Я замерла.

Впереди кто-то плакал.

Детский плач.

Тихий, прерывистый, настоящий.

Я сразу сделала шаг, но Северин удержал.

— Подожди.

— Там ребёнок.

— В Глухолесье это не доказательство.

Плач стал громче.

— Помогите…

Голос был не из дупла, не из тумана. Он дрожал, срывался, кашлял.

Я прислушалась.

Кашель влажный. Слабость. Одышка.

Не приманка?

Или слишком хорошая приманка.

— Мира? — крикнула я.

Плач оборвался.

Потом из-за поваленного дерева вышла девочка.

Та самая из фонтана.

Худая, в сером платье, с спутанными волосами. На запястье — чёрные прожилки. В руках она держала маленькую деревянную куклу без лица.

Она смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и увидеть, что я исчезла.

— Вы пришли, — прошептала она.

Я медленно опустилась на корточки.

— Мира?

Она кивнула.

— Я Ева.

Девочка посмотрела на Северина.

Её глаза расширились.

— Принц из сказки.

Северин застыл.

— Меня давно так не называли.

— Бабушка говорила, что принц Арвенна вернётся с хозяйкой, когда лес перестанет есть детей.

У меня похолодело внутри.

— Лес ест детей?

Мира прижала куклу к груди.

— Теперь не лес. Чёрная госпожа.

— Летиция?

— Не знаю. Она пришла во сне. Сказала, что если мы откроем заставу, больные перестанут мучиться.

— И вы открыли?

Девочка заплакала без звука.

— Староста открыл. Потому что мой брат умирал.

Северин присел рядом.

— Где застава?

Мира показала вглубь леса.

— Близко. Но она не пускает взрослых.

— Кто она?

Девочка сглотнула.

— Башня.

Я медленно встала.

Конечно.

В этом мире даже башни могли иметь мнение.

— Сколько больных? — спросила я.

— Почти все дети. Сначала жар. Потом чёрные вены. Потом они слышат город под землёй и уходят к воротам.

— К каким воротам?

Мира посмотрела на меня.

— К тем, что открываются только изнутри.

Северин побледнел.

— Старая детская застава…

— Что это значит?

Он поднялся.

— Во времена Арвенна детей хранителей обучали отдельно. Их учили слышать лес раньше взрослых.

— Значит, гниль выбрала их не случайно.

— Да.

Мира вдруг схватила меня за руку.

Её пальцы были ледяными.

— Вы правда лечите?

Я сжала её ладонь осторожно.

— Правда.

— Даже если уже поздно?

Вопрос был взрослым.

Слишком взрослым для десяти лет.

Я не стала врать.

— Я смотрю сначала. А потом решаю, что можно сделать.

Девочка кивнула.

— Тогда быстрее.

Она повернулась и пошла между деревьями.

Тропа открывалась перед ней сама.

Мы с Северином пошли следом.

Через несколько минут лес расступился.

Перед нами стояла первая застава.

Каменная башня, наполовину вросшая в огромное дерево. Вокруг неё — маленькие дома, огороды, колодец, сушильня, забор из корней. Живое поселение внутри мёртвого леса.

И тишина.

У ворот лежали игрушки.

Маленький деревянный конь. Тряпичный мяч. Плетёная птичка.

На площади стояли люди.

Взрослые.

Бледные, измождённые, молчаливые.

Они смотрели на нас без радости.

Без надежды.

Слишком тихо.

Я сделала шаг вперёд.

— Я пришла помочь.

Из толпы вышел мужчина с седой бородой. Староста, наверное. На руках он держал мальчика лет семи.

У мальчика были закрыты глаза.

По шее ползли чёрные прожилки.

Но страшнее было другое.

Из-под кожи на его висках пробивались маленькие зелёные листочки.

Староста опустился передо мной на колени.

— Хозяйка, — сказал он пустым голосом. — Вы опоздали.

Я подалась к ребёнку, проверила дыхание.

Жив.

Слабый, холодный, но жив.

— Нет, — сказала я.

Староста поднял на меня глаза.

— Что?

Я забрала мальчика у него из рук.

— Пока он дышит, я не опоздала.