Глава 9. Голос в семени

— Хранительница… спаси нас…

Голос был таким тихим, что сначала я решила: показалось.

Но в холле все замерли.

Матвей побледнел. Северин шагнул вперёд и заслонил меня плечом. Кучер, выглянувший из лечебни, тут же исчез обратно, как человек, который окончательно устал знакомиться с чудесами.

Банка в руках Матвея дрожала.

Внутри чёрное семя гнили раскрылось, как больной плод. Из трещины тянулся тонкий белый корешок. Слабый, почти прозрачный. Он касался стекла и будто искал выход.

— Хранительница…

Теперь услышали все.

Матвей резко поставил банку на край фонтана и отступил.

— Сжечь, — сказал Северин.

— Нет.

— Ева.

— Я сказала нет.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула злость.

— Это гниль.

— Это говорит.

— Гниль умеет говорить тем, что заставит тебя открыть дверь.

— А люди умеют говорить “сжечь”, когда боятся разобраться.

Северин резко выдохнул.

— Ты не знаешь, сколько людей погибло из-за таких голосов.

— Не знаю. Поэтому и хочу узнать.

Я подошла к банке.

Белый корешок внутри повернулся ко мне. У него не было лица, глаз, рта, но я почувствовала взгляд. Слабый, испуганный, почти детский.

— Кто ты? — спросила я.

Стекло запотело изнутри.

На мутной поверхности проступили тонкие линии. Сначала хаотичные, потом всё яснее: башня, дерево, маленькая ладонь, прижатая к стеклу.

Голос дрогнул:

— Мы… не умерли…

Матвей застонал и схватился за посох.

— Матерь крыла…

Северин побелел.

Не от страха.

От боли.

Я увидела это сразу. Его лицо стало неподвижным, как маска, но рука на рукояти ножа дрожала. Едва заметно. Только пальцы. Но дрожала.

— Кто “мы”? — спросила я.

Вода в фонтане потемнела.

И показала город.

Не настоящий — воспоминание. Зелёные башни под ясным небом. Белые мосты над каналами. Люди на площади. Дети у фонтана. Женщина с корзиной трав. Старик, кормящий птиц. Юноша в зелёном плаще, смеющийся рядом с девочкой в венке из листьев.

Живой Арвенн.

До леса.

До тумана.

До гнили.

Потом небо стало алым.

Над городом прошли драконы.

Я услышала крики.

Северин резко отвернулся.

Но вода не остановилась.

На площади вспыхнул источник. Люди бежали к нему. Кто-то молился. Кто-то пытался закрыть детей собой. Потом из-под земли поднялись корни — не чёрные, как сейчас, а зелёные, светлые, живые. Они обвили башни, мосты, дома, людей.

Не раздавили.

Спрятали.

Город ушёл вниз.

Будто земля закрыла над ним ладонь.

А потом в эту ладонь вонзили чёрный шип.

Вода вспыхнула тьмой.

Я увидела, как зелёные корни чернеют изнутри. Как люди внутри спящего города открывают рты, но не могут кричать. Как источник, пытаясь защитить их, начинает расти. Всё дальше. Всё шире. Захватывая землю, деревни, дороги.

Не чтобы пожрать.

Чтобы найти помощь.

Я отшатнулась.

Северин успел поймать меня за плечо.

— Хватит, — сказал он фонтану.

Вода успокоилась.

Но я уже увидела достаточно.

— Глухолесье не уничтожило королевство, — прошептала я. — Оно пыталось его спасти.

Матвей медленно опустился на ступень.

— Всю жизнь говорили, что Арвенн проклял себя. Что хранители сошли с ума. Что лес сожрал свой народ.

— Нет, — сказала я. — Он законсервировал его. Как организм закрывает рану рубцом.

Северин отпустил моё плечо и отошёл к фреске.

— Ты говоришь о моём доме так, будто это тело на столе.

— Потому что иначе я не смогу его лечить.

Он повернулся.

— Лечить? Ты видела это и всё ещё думаешь, что можешь лечить?

В его голосе сорвалась злость.

Не на меня. На прошлое. На город в воде. На драконов. На себя, потому что выжил.

— Я думаю, что обязана попробовать.

— Почему?

Вопрос ударил неожиданно.

Почему?

Потому что я врач. Потому что мальчик на столе жив. Потому что мёртвый город шепчет из больного семени. Потому что в моём мире я не успела к пациенту, а в этом мире мне дали ещё одну дверь, за которой кто-то ждёт помощи.

Я посмотрела на банку.

— Потому что они попросили.

Северин закрыл глаза.

На несколько секунд он стал не опасным мужчиной из леса, не изгнанным принцем, не человеком с ножом и тайнами. Просто уставшим выжившим, которому слишком долго никто не говорил, что его дом можно не только оплакивать.

— Голос может лгать, — сказал он тише.

— Может. Поэтому проверим.

— Как?

Я взяла банку обеими руками.

Матвей вскочил.

— Госпожа!

— Не открываю. Только смотрю.

— У вас это редко заканчивается “только”, — мрачно заметил Северин.

— Согласна, репутация уже сложилась.

Стекло под пальцами было холодным. Белый корешок внутри коснулся стенки напротив моей ладони.

И снова пришла боль.

Но теперь не резкая, не липкая, не тянущая. Другая. Боль долгой неподвижности. Как у человека, которого слишком долго держали без воздуха и света. Как у конечности, пережатой до онемения.

Я закрыла глаза.

— Тут не только гниль, — сказала я. — Есть живая ткань. Очень слабая. Почти задушенная.

— Это семя заражает всё вокруг, — сказал Северин.

— Потому что больное. Если в ране гной, ты не объявляешь всю ногу злом. Ты вскрываешь, очищаешь, смотришь, что можно сохранить.

Матвей медленно поднял голову.

— А если сохранить нельзя?

Я не ответила сразу.

Потому что врачебная честность иногда жестока.

— Тогда ампутируют, — сказала я. — Но только после осмотра. Не до.

Дом тихо заскрипел.

Мне показалось — одобрительно.

Из лечебни донёсся слабый голос Тимоша:

— Госпожа?..

Я тут же поставила банку и пошла к нему.

Мальчик проснулся окончательно. Бледный, ослабший, с пересохшими губами, но глаза были ясными. Это уже было победой.

— Как боль? — спросила я.

— Нога горит.

— Хорошо.

Он испуганно моргнул.

— Хорошо?

— Если болит, значит, ты живой и нога пока с тобой. Будем считать это рабочим началом.

Кучер сидел рядом, сжимая кружку.

— Он просил пить.

— Маленькими глотками. Не заливать. И что-нибудь тёплое, если дом способен варить бульон.

В стене тут же скрипнула дверца.

За ней оказался небольшой поднос: глиняная миска, от которой поднимался пар, ложка и кусок хлеба.

Я уставилась на него.

— Дом, если ты умеешь готовить, у нас будут гораздо более тёплые отношения.

Где-то в потолке довольно хрустнула балка.

Северин, вошедший следом, тихо сказал:

— Ты только что похвалила древнее хранилище Арвенна за суп.

— Заслуженно. Суп — важнейшая часть цивилизации.

Тимош слабо улыбнулся.

Я помогла ему сделать несколько глотков. Бульон пах травами и чем-то мясным. Нормально. Даже хорошо. Если не думать, откуда говорящий дом взял свежую еду после двадцати лет запустения.

Нет, думать не будем.

У меня и так список вопросов распух до размеров медицинской энциклопедии.

Когда Тимош снова задремал, я вышла в холл.

Матвей стоял у фонтана и смотрел на банку так, будто внутри сидел его давно потерянный родственник и бешеная крыса одновременно.

— Нужно место для работы, — сказала я.

— Для какой работы?

— Для изучения гнили. Отдельная комната. Подальше от раненых и кухни. Каменный стол. Вода. Огонь. Тряпки. Запирающаяся дверь. И если в этом доме есть что-то вроде перчаток, масок или хотя бы плотной ткани — отлично.

Матвей растерянно моргнул.

— Ты хочешь устроить лабораторию?

— Да.

Северин нахмурился.

— Ты знаешь это слово?

— А вы?

Он не ответил.

Я прищурилась.

— Северин Арвенн, у меня ощущение, что вы знаете больше, чем положено человеку, который живёт в лесу и пугает кареты.

— Я не пугаю кареты.

— Сегодня вы вышли из тумана с ножом. Это близко.

Матвей вдруг кашлянул.

— В нижнем крыле была комната хранителей. Там изучали болезни источников.

Я повернулась к нему.

— Ведите.

— Сейчас?

— Пока бывший муж не приехал с огнемётом в виде себя.

— С чем?

— Неважно. С драконом.

Матвей взял связку ключей. Один из них, длинный и чёрный, сам повернулся на кольце и тихо звякнул.

Дом выбрал за нас.

Мы спустились по узкой лестнице в нижнее крыло. Воздух там был холоднее, влажнее. На стенах светились тонкие зелёные прожилки, как вены под кожей. Чем ниже мы шли, тем сильнее я слышала источник.

Не ушами.

Грудью.

Он дышал.

Медленно. Неровно. Больно.

Комната хранителей оказалась за тяжёлой дверью с гербом листа и чаши. Матвей вставил ключ, но дверь не открылась.

— Двадцать лет не поддавалась, — пробормотал он.

Я шагнула ближе.

Кулон нагрелся.

Замок щёлкнул сам.

— Конечно, — сказал Северин. — Почему бы и нет.

Дверь распахнулась.

Внутри было темно.

Потом вдоль стен одна за другой вспыхнули чаши с зелёным огнём.

Комната оказалась большой, круглой, с каменным столом в центре и полками до потолка. Склянки. Таблички. Свитки. Металлические инструменты. На стене — огромная схема Глухолесья. Не карта местности, а схема организма: корни, источники, узлы, очаги.

И почти вся восточная часть была закрашена чёрным.

Я подошла ближе.

— Это прогрессия болезни.

Матвей выдохнул:

— Это карта падения Арвенна.

— Одно и то же.

На каменном столе лежала раскрытая книга.

Пыль вокруг неё была нетронутой, но страницы выглядели свежими, будто кто-то читал её вчера. Я провела пальцем по первой строке.

Буквы сложились в понятный текст.

“Если хранитель читает это, значит, гниль достигла крови драконов”.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Северин перестал дышать.

Я читала дальше.

“Мы ошиблись. Драконы не принесли проклятие. Они были первыми заражёнными. Тот, кто пришёл под видом спасителя, использовал их кровь как сосуд”.

— Летиция, — прошептала я.

Северин подошёл ближе.

— Её тогда не было.

— Не она. То, что за ней.

Страница сама перевернулась.

На следующей был рисунок.

Женщина в белом.

Только лицо не прорисовано. Вместо лица — чёрное пустое пятно. На груди — ожерелье с алыми камнями, внутри которых ползут тёмные прожилки.

Моё сердце ударило сильнее.

Ожерелье Алого дома.

То самое, которое Рейнар снял с моей шеи и надел на Летицию.

Под рисунком была надпись:

“Не позволяйте сосуду получить знак драконьей супруги. Через него гниль войдёт в родовое пламя”.

Я медленно подняла глаза.

— Он сам отдал ей ключ.

Северин понял первым.

— Рейнар.

— Он не просто унизил Эвелину, — сказала я. — Он передал Летиции доступ к крови Алого дома.

Матвей схватился за край стола.

— Значит, Алый род уже заражён?

Я вспомнила почерневшие камни на шее Летиции.

— Да.

И в этот момент дом содрогнулся.

Не от удара снаружи.

От крика внутри.

Из фонтана наверху донёсся далёкий драконий рёв.

Но теперь он был не яростным.

Он был полон боли.

Северин выпрямился.

— Рейнар.

Я сжала пальцы на книге.

Ещё вчера этот мужчина снял с меня ожерелье и отдал другой женщине. Несколько часов назад называл меня своей женой, будто развод был ошибкой в документах.

Я имела полное право не хотеть его спасать.

Но перед глазами вспыхнули чёрные прожилки в камнях.

Заражение.

Очаг.

Распространение.

Я закрыла книгу.

— Матвей, готовьте комнату. Северин, мне нужен самый быстрый способ связаться с Рейнаром.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— Ты хочешь предупредить его?

— Нет, — сказала я. — Я хочу поставить ему диагноз до того, как он сожжёт половину леса и умрёт от собственной глупости.

Сверху снова донёсся рёв.

Слабее.

Больнее.

А потом в живой воде фонтана прозвучал голос Рейнара.

Не приказ. Не угроза.

Хрип.

— Эвелина… что она со мной сделала?..