Глава 116

Глава 116

Мари?

Моя пропавшая горничная Мари?

Я смотрела на два неровных слова, а перед глазами почему-то возникло совсем другое утро. Мари стояла у меня за спиной, вытаскивала шпильки из волос и ворчала, что я снова уснула прямо в кресле, дожидаясь письма от Ассера. Потом накрыла мои плечи шалью и ушла подогревать остывший чай.

Она всегда замечала, когда мне было холодно.

А я даже не знала, что с ней случилось.

Старый герцог сказал, что у Мари заболела мать. Я передала через него деньги для лекаря и просила передать ей, чтобы она не торопилась домой. Потом меня заперли под оранжереей, и её исчезновение превратилось в ещё одно доказательство моей измены.

Ассер решил, что Мари помогла мне бежать и скрылась, испугавшись наказания.

Если это и правда она, то…

Мысль показалась страшной. Она словно схватила меня за сердце и сжала его. Неужели Мари мертва? Нет. Быть такого не может! А вдруг это очередная ловушка покойного герцога?

Капля скатилась по первой букве, и имя задрожало.

— Мари? — позвала я, с трудом узнав собственный голос. — Если это ты, ответь мне.

Пламя ближайшей свечи вытянулось тонкой синей иглой.

На мгновение комната сделалась такой светлой, что я увидела своё отражение в окне: бледное лицо, распущенные волосы, пальцы, судорожно вцепившиеся в покрывало.

Потом свеча погасла.

Следом потемнела вторая.

Я рванулась с кровати и едва не упала. Раненые ступни обожгло болью, колени подломились, и пришлось ухватиться за резной столбик.

— Нет, — потребовала я, чувствуя, как сердце ударяется о рёбра. — Не гаси свет. Пожалуйста, только не свет.

Третья свеча погасла прежде, чем я договорила.

Темнота поползла по голубым стенам. Комната исчезала, превращаясь в камеру. Я снова увидела сырые кирпичи и последнюю узкую щель, за которой стоял старый герцог. Вспомнила звук упавшего камня. Тот страшный окончательный звук, после которого в мире не осталось ни воздуха, ни выхода.

Я сжала столбик так сильно, что заболели руки.

— Мари, прекрати! — приказала я, уже не понимая, с кем говорю: с горничной, призраком или собственным безумием. — Если это действительно ты, не заставляй меня снова переживать это.

Погасла четвёртая свеча.

«Нет, это не Мари… Это точно не она!», — шептало что-то внутри, когда я смотрела, как комната погружается во мрак.

Осталась только лампа возле двери. Маленький золотой огонь дрожал, выхватывая из темноты ручку и узкую полоску коридора под дверью.

Там стояла охрана.

Ассер наверняка тоже не спал. Я знала: стоит закричать — и он окажется здесь раньше, чем свет погаснет окончательно.

От этого стало ещё больнее. После развода, после камеры и всех обвинений в минуту опасности я по-прежнему первой вспоминала о нём. Часть меня всё ещё верила, что рядом с Ассером ничего страшного произойти не может.

Глупая часть.

Именно рядом с ним мне причинили самую сильную боль.

Я уже набрала воздух, чтобы позвать, но на стекле появилась новая линия.

«НЕ ЗОВИТЕ».

Пальцы похолодели.

Мари знала, о ком я подумала.

— Тогда покажись, — потребовала я, заставляя себя отойти от кровати. — Я видела старого герцога. Я знаю, что мёртвые могут возвращаться. Хватит разговаривать со мной через стекло.

Лампа возле двери погасла.

Темнота обрушилась сразу.

Я прикусила губу, удерживая крик. Во рту появился вкус крови, по спине стекал холодный пот, но на этот раз я не зажмурилась.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы различить возле окна слабое свечение.

Сначала проступил белый передник. Я сама выбирала для горничных эту ткань — плотную, чтобы после стирки не становилась серой. Потом появились сложенные у груди руки, узкие плечи и тёмное платье.

Последним возникло лицо.

Мари смотрела на меня большими испуганными глазами.

Она выглядела почти так же, как в последний раз, когда я видела её живой. Тот же белый чепец. Та же выбившаяся, вечно мешающая прядь, которую я столько раз предлагала заплести. И даже дарила ей красивую заколку. Только кожа стала серой, губы посинели, а на шее темнели следы чужих пальцев.

У меня ослабли колени.

— Боги… Мари, — выдохнула я и шагнула к ней.

Призрак отшатнулся. Его фигура дрогнула, сделалась прозрачнее, и сквозь передник проступила оконная рама.

Я остановилась.

— Не бойся меня, — попросила я, хотя дрожала сильнее неё. — Я ничего тебе не сделаю.

По лицу Мари прошло странное выражение. При жизни она смотрела так, когда я говорила что-нибудь нелепое и ей приходилось прятать улыбку из уважения к госпоже.

— Я не вас боюсь, — прошептала горничная.

Её голос звучал тихо, словно между нами находилась толстая каменная стена.

Я протянула руку.

Пальцы прошли сквозь её ладонь. Кожу обожгло таким холодом, что я судорожно отдёрнула руку. Ещё недавно эти пальцы заплетали мне волосы, застёгивали пуговицы на платье и согревали мои ладони чашкой горячего молока.

Теперь прикоснуться к ним было невозможно.

— Нет, — прошептала я, отказываясь понимать очевидное. — Ты просто заболела. Или старый герцог наложил на тебя заклятие. Скажи, где ты находишься. Ассер пошлёт людей. Он найдёт тебя.

Мари медленно покачала головой.

— Меня уже нельзя найти, госпожа, — ответила она, и по её прозрачным щекам потекли слёзы. — Я никуда не уезжала. Моя мать не болела. Его светлость солгал вам.

Перед глазами возник кошель с деньгами, который я отдала старому герцогу. Его ласковая улыбка. Обещание лично проследить, чтобы лекарь приехал вовремя.

Он уже тогда знал, что никакой лекарь не понадобится.

Воздух перестал доходить до лёгких.

— Неужели ты… умерла? — спросила я, и голос сорвался на последнем слове.

Мари закрыла глаза и кивнула.

Внутри что-то оборвалось.

Я вспоминала, как в камере надеялась, что Мари скоро вернётся из деревни, заметит моё исчезновение и поднимет тревогу. Как обещала себе найти горничную, если выберусь. Как позволила Ассеру убедить меня, что Мари просто сбежала.

Она не сбежала. Её заставили замолчать.

— Кто? — выдохнула я. Следы на её шее показались мне страшно знакомыми. — Кто это сделал?

Губы Мари задрожали.

— Старый герцог, — прошептала она. — Он убил меня ещё до вашего исчезновения.

Пол качнулся под ногами.

Я машинально ухватилась за край кровати, но пальцы почти не чувствовали дерева. Перед глазами возник старый герцог — спокойный, внимательный, безупречно одетый. Он сообщал мне о болезни матери Мари с таким сочувствием, что я ещё поблагодарила его за заботу о слугах.

К тому времени горничная уже была мертва.

Возможно, её тело всё ещё находилось в доме, когда я отсчитывала деньги для лекаря.

Желудок сжался. К горлу подступила горячая тошнота.

— Когда? — спросила я, с трудом разжимая зубы. — Когда он это сделал?

Мари опустила голову. Её пальцы судорожно сжимали край передника, но прозрачная ткань не мялась.

— В то утро, когда его светлость сказал вам, что я уехала к матери, — ответила горничная. — Вы ещё находились дома, госпожа. Я видела вас перед завтраком.

Я тоже помнила то утро.

Мари помогла мне выбрать платье, уложила волосы и принесла к завтраку лимонную воду. Потом я села писать Ассеру, а она забрала со стола несколько готовых писем.

Последние письма, которые я отдала ей собственными руками.

— Ты понесла их старому герцогу? — догадалась я, и во рту появился металлический привкус.

— Да, госпожа, — подтвердила Мари, поднимая на меня потухший взгляд. — Его светлость говорил, что военный курьер отправится после полудня. Я пришла в кабинет и положила письма на стол. Хотела сразу уйти, но он запер дверь.

По коже прошёл холод.

Запер дверь.

Точно так же он поступил со мной в библиотеке. Точно так же поворачивал ключ и продолжал улыбаться, пока я ещё убеждала себя, что ничего страшного не происходит.

— Что он сказал? — спросила я, хотя горло уже сжималось от каждого слова.

Мари посмотрела на потухшую лампу возле двери.

— Сначала хвалил меня, — продолжила она после короткой паузы. — Сказал, что я служу вам лучше остальных. Что вы молоды, доверчивы и нуждаетесь рядом в разумном человеке. Обещал вдвое увеличить жалованье…

Она попыталась улыбнуться, но губы только задрожали.

— Я ещё обрадовалась, госпожа, — призналась Мари. — Подумала, что смогу чаще посылать деньги матери.

В груди что-то болезненно стиснулось.

Мари была совсем молодой. Она не мечтала о драгоценностях или богатом муже. Только о том, чтобы её семье хватало на уголь зимой.

— А потом? — поторопила я, заметив, как через её плечи снова проступает оконная рама.

— Потом его светлость сказал, что я должна оказать семье Вельтер ещё одну услугу, — прошептала горничная. — Когда генерал вернётся, мне следовало рассказать ему правду о вас.

Слово «правда» прозвучало так знакомо, что меня передёрнуло.

Этим словом меня пытали последние дни. Его требовал Ассер. Им прикрывался старый герцог. Правдой они оба называли то, во что им было удобнее поверить.

— Какую правду? — спросила я, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

Мари подняла на меня мёртвые глаза.

— Что вы сами меня рассчитали, — ответила Мари. — Что ваши письма предназначались господину Воссу, а не генералу. Что я несколько раз носила их ему и помогала скрывать встречи. А перед побегом вы отдали господину Воссу фамильные драгоценности и велели ждать возле северной дороги.

Комната медленно накренилась.

Я опустилась на край кровати, иначе упала бы на пол.

Вот зачем старый герцог сначала убрал Мари.

Ему было недостаточно сжечь мои письма, украсть шкатулку и заставить слуг молчать. Ассера должен был ждать безупречный свидетель. Женщина, которая одевала меня, спала в соседней комнате и знала обо мне больше всех в этом доме.

Если бы Мари согласилась, её словам поверили бы.

Ассер поверил бы.

Впрочем, он поверил и без них.

— Почему ты отказалась? — выговорила я, поднимая глаза на горничную.

По лицу Мари прошло почти обиженное выражение.

— Потому что это была ложь, госпожа, — ответила она твёрже. — Я видела, кому вы писали. Видела, как вы ждали генерала. Вы просыпались по ночам и первым делом спрашивали, не приехал ли курьер. Перечитывали его старые письма, когда думали, что я не замечаю. А господина Восса вы ждали только потому, что от него могли узнать о муже.

Она помолчала, затем добавила уже тише:

— Я сказала его светлости, что не стану называть верную жену изменницей.

У меня защипало глаза.

Служанка поверила мне.

Девушка, которой предложили деньги и покровительство герцога, не усомнилась ни на мгновение. А человек, ради которого я выживала в камере, выслушивал ту же историю и требовал доказательств.

— Прости, — прошептала я, прижимая ладонь ко рту. — Мари, прости меня. Ты погибла из-за меня.

— Нет, госпожа, — торопливо возразила она, подавшись ко мне. — Не говорите так. Вы не знали. Вы ничего не могли сделать.

— Я должна была заметить, — выдохнула я сквозь слёзы. — Должна была сама поговорить с твоей матерью. Отправить человека. Не верить ему.

— Вы верили отцу своего мужа, — напомнила Мари, и в её голосе впервые появилась прежняя мягкость. — Тогда ему верили все.

Кроме неё. В самый последний момент Мари не поверила. И заплатила за это жизнью.

— Что произошло после твоего отказа? — спросила я, стирая слёзы тыльной стороной ладони.

Горничная замерла.

По краю её белого передника медленно поползла чернота. Ткань съёжилась, словно поднесённая к огню. В воздухе запахло горелыми волосами.

Меня затошнило.

— Мари? — позвала я, заметив, как серое лицо покрывается тёмными трещинами.

— Он не рассердился, — прошептала горничная, глядя куда-то сквозь меня. — Я думала, его светлость закричит. Или прогонит без расчёта. Но он улыбнулся и сказал, что уважает преданных слуг.

Её пальцы поднялись к шее.

Туда, где темнели следы большой мужской руки.

Моя собственная кожа отозвалась болью. Я снова почувствовала пальцы старого герцога на горле. Его дыхание возле лица. Запах туберозы, от которого до сих пор выворачивало желудок.

— Он подошёл сзади, — продолжила Мари, и голос сделался едва различимым. — Я не сразу поняла, что происходит. Попыталась закричать, но его пальцы уже сдавили горло. Я царапала ему руки. Просила отпустить. Потом упала на колени.

Перед глазами поплыли чёрные пятна.

Я дышала вместе с ней — коротко, судорожно, хватая ртом холодный воздух. Казалось, стоит Мари замолчать, и старый герцог снова сомкнёт руки уже на моей шее.

— Дальше стало темно, — прошептала горничная.

Её лицо изменялось. Кожа чернела, губы исчезали под страшными ожогами, белый передник сворачивался и осыпался серыми хлопьями, которые таяли, не достигая пола.

Я хотела отвернуться.

Не смогла.

Мари тоже не могла отвернуться, когда это происходило с её телом.

— А потом я очнулась, — продолжила она. — Сначала подумала, что лежу на ковре. Попыталась подняться и увидела себя.

У меня похолодели ладони.

— Своё тело? — переспросила я, почти не слыша собственного голоса.

Мари кивнула.

— Оно лежало возле стола, — продолжила Мари. — Глаза были открыты. На шее остались его пальцы. Я звала на помощь, но его светлость не слышал меня. Мои руки проходили сквозь него, когда я пыталась его остановить.

Прозрачная грудь горничной судорожно поднялась, хотя мёртвым не требовалось дышать.

— Он вытащил ваши письма из конвертов и бросил их в камин, — прошептала горничная. — Потом подтащил туда моё тело. Я всё ещё думала, что сейчас войдут слуги. Что кто-нибудь почувствует дым. Но старый герцог поднял руку, и на пальцах появилось синее пламя.

Запах горелой плоти наполнил спальню.

Я зажала рот ладонью, но тошнота всё равно поднялась к горлу.

Фигура Мари почти исчезла. Возле окна остался лишь обугленный силуэт и два мёртвых глаза, продолжавших смотреть на меня.

— Он сжёг моё тело драконьим пламенем, госпожа, — прошептала она. — А я стояла рядом и смотрела, как горит моё лицо.