Глава 118 Дракон

Глава 118 Дракон

Несколькими часами ранее дверь голубой спальни закрылась перед моим лицом.

Я продолжал стоять на пороге.

Эльсвита не заперлась. Не повернула ключ, не задвинула засов. Между нами оставалась только деревянная створка, которую я мог открыть одним движением.

Мне хотелось войти, усадить её на кровать, снять окровавленные туфли, позвать доктора, заставить выпить лекарство и остаться рядом, пока она не уснёт.

Раньше я бы именно так и сделал.

Эльсвита могла спорить, вырываться, требовать оставить её в покое. Я всё равно сделал бы то, что считал правильным. Ведь я её муж. Генерал. Хозяин этого дома.

Теперь я больше не был её мужем. И хозяином дома я, как выяснилось, никогда не был.

Пальцы легли на дверную ручку. Металл тихо скрипнул.

«Я хочу побыть одна».

Эльсвита сказала это несколько мгновений назад.

Я всё ещё слышал её голос. Видел светлую полоску на пальце, с которого она сняла кольцо. Помнил, как дрогнули губы, когда она назвала нас чужими людьми.

Чужими. Это прозвучало больно. Я видел, что ей тоже больно называть нас «чужими». Мы не могли стать чужими за несколько минут. Судебная печать не стирала годы, проведённые вместе. Не заставляла забыть, как Эльсвита смеялась, прижимая ладонь ко рту, как прятала замёрзшие ноги под моё одеяло и ворчала, если я вставал раньше неё.

Но она больше не носила мою фамилию и не принадлежала этому дому. И мне.

Последняя мысль вызвала такую ярость, что под кожей на пальцах проступила чёрная чешуя.

Я стиснул зубы. Эльсвита никогда мне не принадлежала. Возможно, именно этого я до сих пор не мог понять.

Я медленно убрал руку с дверной ручки, не смея тревожить ее покой.

Возле стены стояли двое охранников. Они старательно смотрели прямо перед собой, но я видел, как один из них следит за чешуёй на моих пальцах.

— Никого не впускать без разрешения госпожи Ратьен, — распорядился я, заставив дракона отступить.

Чужая фамилия далась с трудом. Она показалась мне невыносимой. «Госпожа Ратьен», — пронеслось в голове. Так называют чужую женщину. Случайную знакомую. А не ту, с кем провел столько лет.

Офицер вытянулся.

— Даже доктора, ваша светлость? — осторожно уточнил он.

— Даже меня, — ответил я и увидел, как мужчина удивлённо моргнул. — Если она позовёт, входите сразу. Если решит уйти, не останавливайте. Только доложите мне.

Последний приказ едва не застрял в горле. До семи утра оставалось несколько часов.

Эльсвита могла выйти из спальни, спуститься по лестнице и направиться к открытым воротам. А эти люди отойдут в сторону, потому что я сам приказал её не удерживать.

От одной мысли дракон взвыл внутри. Что мне делать? Что мне теперь делать?

Он уже видел, как карета исчезает за деревьями. Уже чувствовал запах другого дома, в котором Эльсвита будет спать, есть, смеяться и постепенно забывать мужчину, который однажды поверил своему отцу, но не поверил ей.

Я отвернулся от двери.

Уйти удалось только с третьей попытки.

Первые два шага я сделал, потом остановился, прислушиваясь, словно надеясь услышать свое имя. Или просто повод, чтобы войти. За деревянной створкой было тихо.

Эльсвита не плакала. Во всяком случае, я не слышал. От этого стало только хуже.

По коридору торопливо шла Мейна. В руках служанка несла ночную сорочку и поднос с чайником. Увидев меня, она остановилась так резко, что крышка подпрыгнула и звякнула.

Раньше Мейна боялась меня.

Теперь смотрела почти с осуждением. Интересно, сколько людей в этом доме знали мою жену лучше меня?

Мейна верила ей. Марита верила. Старая женщина, отдавшая воду за два бриллианта, поверила Эльсвите после нескольких минут разговора.

Я прожил с ней несколько лет и потребовал доказательств. Ненавижу. Ненавижу себя за это….

— Госпожа просила оставить её одну, — хрипло предупредил я, отступая от двери. — Подождите немного. Если откажется от помощи, не настаивайте.

Мейна коротко поклонилась.

— Да, ваша светлость, — кротко ответила служанка и прижала поднос к груди.

Она ничего не добавила.

Правильно. Молодец. Сегодня мне уже сказали достаточно. Не стоит усугублять.

Я пошёл к лестнице.

«Для тебя эти строки достаточно значили, когда ты ставил подпись».

Шаг.

«Ты мог остановиться».

Ещё один.

«Я сидела напротив и ждала».

Я спускался всё медленнее.

Перед глазами возник кабинет. Документы. Судебная печать. Пальцы Эльсвиты, не попадавшие пером в чернильницу.

Она действительно ждала, что я откажусь.

Наверное, до последнего мгновения была уверена, что я отложу бумаги. Потребую провести ещё одно расследование. Дам ей хотя бы несколько дней. Но все улики были против нее, а ее слова звучали, как паника и бред сумасшедшей.

«Ассер! Хватит оправдываться! Ты не поверил собственной жене! Ты должен был верить ей в первую очередь!» — прорычал я себе.

Я видел надежду в её глазах и поставил подпись.

«Я не знал правды».

Какая удобная фраза. Я произнёс её возле спальни и почти поверил, что она хоть что-нибудь объясняет.

Эльсвита знала правду. И даже пыталась донести ее до меня. Как умела.

Я просто выбрал поверить не ей, а тому, кого знал и любил с детства. Того, кому доверял безоговорочно. Моему отцу.

На нижней площадке висел портрет старого герцога.

Раньше я проходил мимо него, почти не замечая. Отец смотрел с холста привычно и спокойно. Тёмный мундир, рука на подлокотнике, массивный перстень с жёлтым камнем.

После его смерти дворецкий приказал украсить раму чёрной лентой. На небольшом столике каждый вечер зажигали свечи. Сегодня рядом стояли белые лилии.

Отец не любил лилии. Говорил, что они пахнут похоронами. Теперь этот запах окружал его портрет.

Я остановился.

На холсте отец выглядел лет на тридцать моложе. Почти без седины. С едва заметной улыбкой, которую художник сумел передать удивительно точно.

Так отец улыбался, когда уже всё решил.

Я до сих пор не верил в призраков. Я не мог поверить, что мой отец способен на такое. Что-то внутри сопротивлялось этой мысли. Как же так? Я знал его столько лет! Он любил маму! Но я должен был принять правду. Такой, какая она есть. Или я потеряю Эльсвиту навсегда. Если уже не потерял.

Пришлось отвести взгляд.

Отец вырастил меня. Обучил владеть пламенем. Отправился со мной на первый военный смотр и стоял рядом во время обращения, когда я не мог подняться с земли.

«Вставай, мой мальчик. Вельтеры всегда встают».

Я встал тогда, потому что он смотрел.

В детстве отец играл со мной в солдатиков. Разрешал строить крепости прямо на ковре в кабинете и делал вид, что не замечает, как я забираю лучшие фигурки. Иногда сражался со мной на деревянных мечах, пока мать закрывала руками фарфоровые вазы и просила нас обоих немедленно успокоиться.

После её смерти мы остались вдвоём.

Отец носил траур дольше положенного. Сам следил за оранжереей. Запретил слугам менять там хоть один камень. «Все должно оставаться так, как было при ней!» — звенел в его ушах строгий голос.

Я считал, что он любил мать. Считал, что любил меня.

Именно поэтому не поверил Эльсвите.

Разве человек, способный на такую любовь, может домогаться жены собственного сына? Может запереть молодую женщину под землёй без воды и еды? Может спокойно закладывать вход камнями, пока она кричит?

Нет.

Не может.

Я повторял это с первого дня.

Теперь под оранжереей находилась камера. На стене осталась надпись, выцарапанная рукой Эльсвиты. В земле лежала её серьга. Свежий раствор подтвердил время, а старый план — каждый из двести восемнадцати шагов.

Отец мог.

И сделал.

В груди что-то сжалось. Следующий вдох получился коротким, словно воздух снова стал таким же густым, как под землёй.

Я посмотрел на руку, лежавшую на подлокотнике портрета. Эти пальцы когда-то держали мою ладонь. Ими же отец сдавил шею Эльсвиты.

— Почему? — спросил я вслух.

Голос разнёсся по пустому холлу. Один из лакеев вздрогнул возле двери и посмотрел в мою сторону.

— Выйдите, — потребовал я, не поворачивая головы.

Слуга исчез.Я остался напротив портрета отца.

— Она любила меня, — продолжил я уже тише. — Ты знал. Я любил ее. Об этом ты тоже знал. Ты сам сказал, когда она порывалась ехать со мной, что на войне женщине не место. И я согласился с твоими доводами. Они показались мне разумными и правильными. Ты обещал, что позаботишься о ней. Что будешь приглядывать, пока меня нет рядом… Но вместо этого…

Отец видел, что она меня любит. А я люблю ее. Зачем он так поступил?

Я не сразу понял, куда иду. Ноги сами привели к отцовскому кабинету.

На двери ещё виднелся след сорванной печати, которую вешают сразу после смерти хозяина до того, как преемник не сорвет ее родовой магией.

Я вошёл.

В комнате пахло кожей, чернилами и туберозой. Последний запах ударил в лицо.

Я схватился за дверной косяк.

Эльсвита говорила о туберозе с первого дня. Утверждала, что чувствовала сладкий аромат в камере. Тогда я решил, что она вспомнила любимые цветы моей матери и вплела их в очередную историю.

Отец нёс Эльсвиту через оранжерею. Прижимал к себе её безвольное тело. Спускался по лестнице. Повернул в узком коридоре, и её ноги ударились о стену.

Именно это движение она запомнила.

Я повторил его.

Собственными руками отнёс Эльсвиту туда, куда её нёс отец. В небытие. Навстречу боли, одиночеству и страху. И бросил ее там.

Желудок сжался. К горлу подкатила горечь.

— Хороший сын, — выговорил я, глядя на пустое кресло. — Даже шаги повторил.

На столе всё оставалось так, как при жизни отца. Серебряная чернильница. Закрытая книга. Хрустальный графин с коньяком.

Я подошёл ближе.

Он прибрался на столе. Готовился, значит. Интересно, когда он приводил в порядок дела, он уже знал, что сделает?

Или решил позже?

Возможно, всё случилось случайно. Он хотел только напугать Эльсвиту. Заставить молчать. Запереть на несколько часов, а потом выпустить.

Я ухватился за эту мысль. Отец не собирался её убивать. Он мог намереваться вернуться. Наверняка существовало другое объяснение.

Я посмотрел на камеру глазами военного.

Помещение без двери. Узкая вентиляция. Ни воды, ни еды. Свежая кладка, полностью закрывавшая вход.

Никто не строит такое место, чтобы выпустить пленника через несколько часов.

Оправдание рассыпалось, и правда ударила болью.

Может быть, отец заболел? Потерял разум перед смертью? Драконы жили долго, но иногда болезнь разрушала сознание быстрее тела.

Нет. Слишком все продумано. Слишком многое учтено.

Чтобы подготовить Восса, украсть фамильные драгоценности и заставить Гаррета солгать — время. А еще пропажа Мари. Горничную до сих пор не нашли. Я надеялся, что хотя бы она сможет пролить свет на эту историю. Но никаких следов.

Безумие не могло действовать настолько последовательно. Это был расчет. Отец всё рассчитал. Даже собственную смерть.

Я держал его на руках, пока дыхание становилось всё реже. Отец едва мог говорить, но разум оставался ясным, а глаза осмысленными.

«Не преследуй её, Ассер. Не мсти Воссу. Она выбрала другого мужчину, а ты должен отпустить… Смириться… ».

Я тогда сжал его руку и пообещал.

Как благородно это звучало. До последнего вздоха отец защищал женщину, опозорившую наш род. Не желал мести. Беспокоился, что разъярённый сын найдёт любовников и учинит законное правосудие.

Теперь смысл последних слов изменился.

Не ищи. Не проверяй. Не пытайся найти женщину, которая уже умирает под оранжереей.

Повернись к ней спиной и выполни всё остальное сам.

Меня затошнило от этой мысли. Я опёрся ладонью о стол. Дерево затрещало под пальцами.

— Ты использовал меня, — произнёс я, глядя на пустое кресло.

Отец знал, что я ему поверю. Знал, какие улики потребуются. Какие имена назвать. Как заставить меня увидеть в каждом слове Эльсвиты очередную ложь.

Капитан Восс. Письма. Шкатулка матери. Мари, якобы уволенная перед побегом. Он подготовил всё на случай, если Эльсвита каким-то образом выживет.

Отец запер её тело. Мне оставил её душу.

Я должен был отнять последнее: веру в человека, ради которого она продолжала жить.

С этим я справился.

Назвал любовницей Восса. Обвинил в краже. Потребовал доказательств от женщины, едва державшейся на разбитых ногах. Заставил её снова пережить темноту и в конце подписал развод.

Отец мог бы мной гордиться.

Пальцы превратились в когти.

Золотое пламя пробежало по рукам, поднялось к локтям. В кабинете запахло горячим металлом. Стёкла в шкафах задрожали, хрустальный графин лопнул, и коньяк потёк по столу.

Мне хотелось сжечь здесь всё. Книги. Кресло. Стол. Этот проклятый дом. Фамильный склеп вместе с останками человека, который превратил меня в оружие против собственной жены.

Огонь сорвался с ладони и ударил в стену возле портрета. Рама вспыхнула. Я погасил пламя прежде, чем оно добралось до холста. Портрет остался цел.

Отец продолжал смотреть на меня. И я ненавидел себя за эту слабость.

Увидел камеру. Прочёл последние слова Эльсвиты. Понял, что отец обрёк её на смерть. И всё равно спас его портрет.

Я подошёл ближе.

На холсте был человек, который учил меня читать военные карты. Сажал на плечи. Ждал после первого сражения и ни разу не сказал, что испугался за меня.

Я помнил его живым. Не мог заставить эти воспоминания исчезнуть.

— Как мне теперь тебя ненавидеть? — спросил я, чувствуя, как голос снова срывается. — Скажи хотя бы это.