Глава 99 Дракон

Глава 99 Дракон

Рука дрогнула.

Масло плеснуло внутри фонаря, пламя заметалось, и надпись на мгновение исчезла. Я крепче сжал металлическую ручку и снова направил свет на стену.

Буквы остались.

Ниже шла вторая строка.

«Я не сбежала».

Сердце ударило так сильно, что боль разошлась по груди.

Я попытался вдохнуть. Воздух вошёл только наполовину и застрял где-то под рёбрами.

Следующая строка была длиннее. В нескольких местах царапины срывались, будто рука ослабевала и острый металл скользил по камню.

«Твой отец запер меня здесь».

Фонарь потяжелел.

Пальцы перестали чувствовать рукоять. Перед глазами поплыли мокрые камни, тёмные потёки и белые буквы.

Последняя строка находилась почти у пола.

Чтобы закончить её, Эльсвите пришлось лежать.

«Я умру, но всё равно люблю тебя. Прощай. Если меня найдут, скажите Ассеру, что я умерла здесь».

Камера стала слишком маленькой.

Стены приблизились, сдавили плечи, вытолкнули воздух. Сладкий запах туберозы забился в горло. Желудок дёрнулся, и к губам поднялась горькая желчь.

Я отвернулся, прижав кулак ко рту.

Несколько мгновений слышал только собственное сорванное дыхание.

Нет.

Надпись могла быть старой. Кто-то мог выцарапать её позже. Эльсвита нашла помещение раньше, подготовила доказательства, а потом…

Мысль распалась, не успев оформиться.

Как она могла попасть сюда, если вход заложили двенадцать дней назад? Зачем оставлять надпись в месте, существование которого не могла доказать? Почему написала имя человека, которого собиралась обмануть?

И главное — откуда знала, что камера вообще сохранилась, если сама здесь не была?

— Прочтите, — приказал я, глядя себе под ноги. Там, в свете фонаря я видел как среди грязи сверкают мелкие драгоценные камушки. Я наклонился к ним, видя обрывки ткани.

Старший каменщик не понял просьбы.

— Что, ваша светлость? — переспросил он, застыв возле пролома.

— Надпись, — потребовал я, не отрывая взгляда от стены. — Прочтите её вслух.

Мне нужно было услышать чужой голос. Убедиться, что буквы существуют не только в моей голове.

Каменщик поднял фонарь. Его губы дрогнули.

— «Ассер, любовь моя», — начал он и осёкся, бросив на меня испуганный взгляд.

— Дальше, — приказал я.

Человек сглотнул.

— «Я не сбежала. Твой отец запер меня здесь. Я умру, но всё равно люблю тебя.Прощай. Если меня найдут, скажите Ассеру, что я умерла здесь», — прочитал он, всё сильнее понижая голос.

Слова не изменились.

Я не сошёл с ума.

Эльсвита не лгала. Тело поняло это раньше разума.

Колени ослабли. Я шагнул к стене, пытаясь удержаться, но сапог соскользнул по пыли. Каменный пол ударил в одно колено, затем во второе. Под коленом хрустнул черепок разбитого кувшина.

Я остался стоять на коленях перед надписью.

Так, как обещал Эльсвите.

«Если я найду доказательство?»

«Тогда я встану перед вами на колени».

Она нашла.

Принесла половину чертежа. Рассказала, где искать. Назвала запах, количество шагов, лестницу, надпись, серёжку и следы на стене.

А я встал на колени, когда она уже не могла этого увидеть, когда стала госпожой Ратьен, когда её карета находилась далеко за воротами.

Я провёл пальцами по первой строчке.

В углублениях осталась бурая корка. Кровь.

Она писала сломанными ногтями или чем-то острым. Наверное осколком кувшина. Снова и снова проводила по камню, пока буквы не стали достаточно глубокими. Возможно, надеялась, что я найду тело и узнаю правду хотя бы после её смерти.

Она не прокляла меня.

Не написала, что я бросил её. Не обвинила в том, что уехал на войну и оставил с отцом.

«Ассер, любовь моя».

Даже здесь я оставался её любовью.

Когда Эльсвита вернулась, едва держась на разбитых ногах, она произнесла моё имя и бросилась ко мне.

А я спросил: «Где он?»

Память вытащила каждое слово, которое я хотел бы теперь забыть.

«Капитан Восс был вашим любовником».

«Вы вернулись, потому что он вас бросил».

«Кольцо — единственная надёжная вещь, которая у вас осталась».

«Очень удобно, Эльсвита».

«Подписывайте».

Я чувствовал, как она прижимается щекой к моему мундиру, когда впервые вошла в дом. Слышал её слабое: «Ты вернулся». Помнил пальцы, вцепившиеся в ткань на груди.

Она шла ко мне.

Одиннадцать дней без еды. Дорога из леса. Разбитые ступни. Два бриллианта за воду. Каждый шаг был сделан ради человека, который должен был открыть дверь, выслушать и защитить.

Я открыл. Выслушал. А потом сделал именно то, на что рассчитывал отец.

Теперь осталось понять, как всё было на самом деле. Что-то внутри вспоминало отца. Его улыбку, его «мой мальчик», его заботу. Он играл со мной в солдатиков, сражался на деревянных мечах, пока мама вздыхала: «Не порежьтесь, я вас умоляю!» Неужели мой отец оказался способен на такое?

«Мой дар!», — послышался голос Эльсвиты. — «Я выбралась благодаря ему…».

Отец не знал о её даре. Но даже невозможное спасение предусмотрел заранее: если Эльсвита каким-то образом выберется, дома её встретит другая ловушка.

Я. Письма.

Я должен был не поверить. Обвинить. Отнять имя, дом и последнего человека, ради которого она хотела жить.

Отец запер её в камере. Я запер перед ней дверь дома.

Отец лишил воды. Я лишил веры. Отец хотел, чтобы она умерла без надежды. Я поставил подпись под его приговором.

Я вспомнил, как сургучная печать ударила по документу с тем же звуком, с которым последний камень закрыл вход в камеру.

Эльсвита дёрнулась в кресле.

Я видел.

Видел, как она перестала дышать. Как сжала палец, с которого сняла кольцо. Как посмотрела на меня после слов поверенного: «Вы больше не являетесь супругами».

И не остановил ее.

Во рту появился вкус крови. Я только теперь понял, что прокусил губу.

«Пусть то, что ты себе придумал, и будет правдой».

Это не было признанием. Она сдалась. Она просто устала доказывать мне, что умирала, пока я считал ее предательницей.

Я взял её усталость, боль и последнее отчаяние и превратил в доказательство вины, потому что так было легче. Потому что признать возможность отцовской лжи означало признать собственную слепоту.

Я предпочёл уничтожить жену, лишь бы не предать память мертвеца. А мертвец всё это время стоял у меня за спиной и улыбался.

Из груди вырвался звук.

Не стон. Не крик.

Дракон рычал внутри человеческого тела, царапал кости, требовал вырваться и разнести камеру, оранжерею, дом, фамильный склеп вместе с останками отца.

Чёрная чешуя покрыла руки. Золотое пламя побежало по пальцам.

Я прижал ладонь к полу.

Камень треснул.

— Ваша светлость! — испуганно позвал дворецкий из пролома. — Здесь нельзя обращаться. Свод рухнет.

Мне хотелось, чтобы он рухнул.

Хотелось остаться под теми же камнями, под которыми умирала Эльсвита. Провести здесь одиннадцать дней, слизывать воду со стены, царапать собственные признания и ждать человека, который не придёт.

Но даже это не искупило бы сделанного. Она не нуждалась в моих страданиях.

Она просто умоляла меня, чтобы я поверил ей. А я не поверил.

— Ваша светлость, — снова позвал дворецкий, не решаясь приблизиться. — Прошу вас…

На полу возле стены что-то блеснуло.

Старший каменщик опустился на корточки и осторожно поднял маленький предмет.

— Здесь серьга, — сообщил он, протягивая раскрытую ладонь. — Наверное, госпожи…

Я посмотрел.

Серебряная серьга с жемчужиной. Дужка была разогнута, острый конец потемнел от засохшей крови и каменной пыли. Вот чем она царапала надпись. Сережкой.

Эльсвита говорила, что мы найдём её.

Надпись. Серёжку. Следы ногтей на стене.

Всё находилось здесь.

Я бережно, словно одно прикосновение может сломать, взял украшение.

В последнюю ночь перед моим отъездом Эльсвита потеряла вторую серьгу в нашей постели. Мы нашли её только утром, когда служанка перестилала смятые простыни. Жена стояла перед зеркалом и смеялась, а я застёгивал украшение у неё в ухе.

«Ты вечно что-нибудь теряешь», — заметил я тогда. Эльсвита повернула голову и поцеловала мои пальцы. «Главное, чтобы я не потеряла тебя».

Я обещал вернуться прежде, чем это случится. Вернулся. И сам заставил её убраться из этого дома.

Острый конец серьги вошёл в ладонь. Я сжал кулак, чувствуя, как тёплая кровь течёт между пальцами.

Перед глазами стояла её рука без кольца.

Эльсвита прижимала золотой ободок к губам, пока умирала в этой камере. Берегла его в лесу. Принесла домой.

А я объяснил её верность страхом потерять обеспеченную жизнь.

Она отдала кольцо на благотворительность не потому, что никогда не любила. Потому что я сделал символ этой любви невыносимым.

Меня затошнило. Я наклонился, упираясь рукой в пол, и несколько раз судорожно вдохнул. В камере пахло землёй, старой кровью и туберозой. Тем самым запахом, который Эльсвита чувствовала одиннадцать дней.

Теперь он останется со мной навсегда.

— Напомните, когда она уехала? — хрипло, не узнавая своего голоса, спросил я.

Дворецкий не сразу понял, о ком речь.

— Госпожа Ратьен? — осторожно уточнил он.

Чужая фамилия ударила сильнее серьги.

— Когда? — повторил я, поднимаясь. Мне казалось, что я потерял счет времени. Кажется, что в этом подземелье прошла целая вечность.

Ноги плохо слушались. Пришлось опереться ладонью о стену рядом с надписью, но я сразу отдёрнул руку. Не имел права закрывать пальцами ни одного слова.

Дворецкий достал часы.

— Час… сорок семь минут назад, ваша светлость, — сообщил он. — Возможно, немного больше.

Почти два часа.