Глава 4

Сосредотачиваюсь на тишине и закрываю глаза. Стараюсь отрешиться от бренного мира, наполненного суетой. Замечаю едва заметное свечение, похожее на мерцающую нить, что уводит в неведомую даль. Мысленно хватаюсь за неё, делаю первый шаг — и тут же теряю опору. Тело больше не ощущается: ни веса, ни границ, ни дыхания. Остаётся лишь поток, в который я погружаюсь всем существом.

Меня окутывает тьма. Глухая, плотная, беззвучная. Я плыву в ней, как в вязкой воде, и страх царапает сознание: «А если я ошиблась? Что, если не найду?». Но тут сквозь черноту пробивается отдалённый звук — плеск волн. Ритмичный, живой, будто сердцебиение иного мира.

Я тянусь к нему, как к маяку. Шаг… ещё шаг… И тьма рассеивается.

Открываю глаза. Вокруг — горы. Высокие, острые, словно изрезанные ветром и временем. Небо над ними — лиловое, с прожилками алого, как будто закат застрял в вечности. Воздух пронизывает холод — не тот, что обжигает кожу, а глубокий, проникающий до самых костей, до самой сути души. Он заставляет дрожать, но не от страха... от трепета.

Делаю несколько неуверенных шагов вперёд. Каменистая тропа под ногами кажется нереальной — я не чувствую её, но знаю, что иду. Горы вокруг дышат: камни шепчут, ветер несёт обрывки чьих-то слов, где-то вдали раздаётся гул, похожий на зов.

Картина обретает всё больше очертаний. Теперь я вижу: тропа ведёт к ущелью, за которым пропасть, а на краю её сидит одинокая фигурка. Маленькая, хрупкая, едва различимая на фоне закатного неба. Это она. Душа девочки. И меня не покидает ощущение, что она собирается уйти, а меня оставить здесь одну.

— Подожди! — хочу крикнуть, но голоса нет. Здесь слова не нужны. Мысли летят сами, как птицы.

Она не оборачивается. Сидит, обхватив колени, и кажется такой беззащитной, что сердце сжимается.

— Не уходи! Поговори со мной! — снова зову я, но силуэт души девочки размывается и полностью исчезает.

И тут из-за камня, рядом с тропой, появляется движение. Что-то серебристое, переливающееся в сумеречном свете. Я замираю.

Из-за валуна выглядывает маленький дракончик. Его чешуя мерцает, как лунный свет на воде, крылья сложены, а глаза — огромные, полные детской наивности — смотрят прямо на меня. Он не рычит, не угрожает. Просто ждёт.

Это драконица. Едва успевшая пробудиться. Именно она и поддерживает жизнь в детском теле своего человека, пока душа старательно убегает.

Дракончик видно почувствовав, что может мне доверять, осторожно выходит переваливаясь с одной лапки на другую, несколько раз неосторожно поскальзывается и забавно растягивается при падении. Недовольно порыкивает своим неумелым движениям, ворчит, словно это кто-то нарочно толкает её и не позволяет двигаться вперёд. Со стороны выглядит забавно.

— Помоги мне. Если мы не вернём её душу, ты тоже умрёшь... Я помогу тебе наладить связь с твоим человеком! — делаю попытку договориться и заполучить в союзники по спасению малышки её собственного дракона.

Дракончик приближается ко мне, старательно машет крылышками, чтобы взлететь, но каждая попытка оканчивается неудачей. Эта малышка слишком слаба. Я поднимаю драконицу на руки. Она несколько мгновений смотрит мне в глаза, а затем чихает. В лицо брызжет вязкая слюна. Она растворяется магическим образом, а затем я слышу в своей голове приятный детский голос:

— Закрой глаза эльфийская целительница и сожми мою лапу. Я покажу тебе кое что…

Интуитивно я ощущаю: ко мне обратился дракон малышки, потому что в глубине души, всем сердцем, я жажду спасти её от гибели.

Послушно закрываю глаза и крепче сжимаю его лапу — горячую, словно само пламя, пульсирующее в ритме неведомого заклинания. Я замираю в ожидании, с трепетом предвкушая то, что он хочет мне показать.

К моему глубокому изумлению, вместо привычной темноты, что обычно окутывает сознание, когда просто закрываешь глаза без применения ментальной магии для проникновения в душу или разум пациента, передо мной разворачивается совершенно иная картина.

Сначала возникают серебристо-зелёные линии — тонкие, мерцающие, будто сотканные из лунного света. Они стремительно темнеют, меняя оттенки: болотный, пепельно-серый, графитовый — словно сама тьма сгущается, пробуя на прочность границы моего восприятия.

Я зажмуриваюсь ещё сильнее, решив, что эти линии каким-то образом пробиваются сквозь сомкнутые веки. Но нет — они не исчезают! Даже свободной рукой я проверяю: глаза действительно закрыты.

«Что это?!» — рвётся вопрос к моему сопровождающему, юному дракончику. Но я сдерживаюсь: вдруг, если нельзя смотреть, то нельзя и говорить?

Паника подкрадывается незаметно, сковывает грудь ледяными пальцами. А если я допустила ошибку, когда меня просили об этом? Мысли вихрем крутятся в голове: «И если так, то чем это может грозить нам — мне и малышке?»

Тем временем линии перед моим внутренним взором начинают закручиваться в причудливые спирали. Спустя, кажется, всего мгновение, они то расширяются, заполняя всё пространство, то утончаются до едва заметных нитей — тонких, как струны скрипки. Они темнеют, меняют траекторию, а некоторые внезапно обрываются, словно перерезанные невидимым лезвием. Это одновременно страшно и волнующе — будто сама ткань мироздания колеблется передо мной, раскрывая свои тайны.

Моё сердце вдруг напоминает о себе — так неожиданно, будто до этого оно лишь механически выполняло свою работу, перегоняя кровь по жилам. Тук… Ничего. Тук-тук… И снова тишина. Тук-тук-тук — ритм нарастает, отзываясь в висках глухим эхом.

«Нет, это невыносимо», — проносится в сознании. И тут же наступает оглушающая тишина — абсолютная, всепоглощающая, словно мир на мгновение замер, затаил дыхание.

— Можешь уже открыть глаза, — раздаётся в голове привычный мягкий голос дракончика моей пациентки, возвращая меня в реальность.

С облегчением распахиваю глаза и тут же принимаюсь жадно осматриваться, впитывая каждую деталь новым, любопытным взглядом.

Просторная, величественная комната купалась в мягком, трепетном свете множества зажжённых свечей — их пламя подрагивало, отбрасывая причудливые тени на стены. Два огромных дивана, укрытых пушистыми покрывалами с замысловатой вышивкой, манили к отдыху, а над камином, в обрамлении тёмного дерева, висела прекрасная картина. Пейзаж на ней показался мне смутно знакомым — будто когда-то давно я уже видела эти холмы, этот изгиб реки, эти деревья…

Но внезапно, даже с открытыми глазами, я вновь уловила слабое мерцание — перед взором зазмеились едва заметные серебристо-зелёные нити. Они дрожали, колыхались, словно тонкие паутинки, подхваченные невидимым ветром.

И тут же меня захлестнуло волной острого страха и тревоги. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как пойманная птица. В голове вспыхнули чужие жестокие сцены: дети-драконы, снова что-то замышляющие против меня, снова стремящиеся доказать, что я, полукровка, недостойна ходить в их садик, учиться основам контроля над драконом, постигать магию, раскрывать дар, который так и не пожелал пробудиться во мне.

Секунда — и я потеряла всякую связь с собственным телом. Горло сдавило железной хваткой, внутренности скрутило в тугой узел, и я не смогла сдержать сдавленный всхлип, рванувшийся из груди.

«Что это было?!» — пронеслось в голове, пока я ловила воздух ртом, дыша так тяжело, словно только что пробежала длинную дистанцию без передышки. Я перевела взгляд на малыша-дракона — он по-прежнему пристально смотрел на меня, не отводя глаз, и в его взгляде читалось что-то, чего не могла понять.

— Что это было?! — воскликнула я, голос дрожал от пережитого. — Я словно на несколько секунд стала другим человеком! — Меня передёрнуло: эмоции, которые я испытала мгновение назад, были слишком сильными, слишком чужими, слишком… настоящими.

Отдышавшись, я выпрямилась и требовательно обратилась к дракону, который всё ещё молчал:

— Это твоих рук дело?

— Я лишь привела тебя сюда, — спокойно ответил малышка. — Остальное тебе позволяет увидеть и почувствовать душа моего человека. Ты же хотела узнать, почему столь маленькая девочка не хочет жить в этом мире.

Я не успела ничего ответить — мир снова качнулся, и я на мгновение стала своей маленькой пациенткой.

— Грязная полукровка! Недостойна расти вместе с нами! — выкрикнула девочка с маленькими рожками, тыча в меня пальцем. В тот же миг ноготь на её пальце вытянулся — длинный, острый, угрожающий. Свой хвост с пушистой кисточкой, длиннее, чем обычно бывает у детей-драконов, она гордо выставила вперёд, словно знамя своей исключительности.

— Я настоящий дракон! Самый настоящий! Мама у меня знаменитая ведьма-артефактор на весь мир, — с отчаянием, но и с вызовом в голосе ответила я детским, звонким голосом.

В глубине души закипало жгучее детское желание: схватить стоявший на столике графин и выплеснуть его содержимое на платья обидчиц. Представить, как они завизжат, запричитают, что наступил конец света, потому что их прекрасные наряды испорчены… Но я сдержалась. Разум холодно напомнил: эти дети, в отличие от меня, уже установили прочную связь со своими драконами и могут использовать даже слабую магию, соответствующую их возрасту и потенциалу. А я пока способна лишь посылать лёгкие ведьмовские сглазы — бессильные перед артефактами, которые заботливые родители надели на своих драгоценных чад, едва узнав, что я буду учиться вместе с их «сокровищами».

— Не ври! Ты бракованная! У тебя нет ни хвоста, ни рожек, ни способности призывать когти и крылья! Ты никогда не сможешь пробудить драконицу внутри себя! Дракон никогда не захочет соединиться с тобой и стать одним целым! Даже отец бросил тебя с мамашей, потому что вы обе бракованные! — раздаётся жестокий хохот детей, их голоса сливаются в единый ядовитый поток, бьющий прямо в сердце.

— Это не так! — мой голос дрожит, но я упрямо вскидываю голову, сжимая кулачки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Я смогу! Смогу пробудить драконицу! У меня будет самый редкий, самый сильный и значимый для нашего королевства дар! Вы ещё все будете завидовать!

— Твоя мать — не знаменитый артефактор, а грязная преступница, родившая ребёнка вне брака! Ты недостойна быть драконом! — бросает одна из девочек, и её слова, словно острые камни, ранят глубже, чем любые удары.

Меня окутывает волна отчаяния — жгучего, всепоглощающего, — и вместе с ним вскипает злость, горячая, почти обжигающая. В груди клокочет искреннее детское желание наказать обидчиков, заставить их замолчать, доказать всем, что я не бракованная, что я сильнее, лучше их всех… Я готова взорваться от переполняющих чувств — обиды, боли, ярости, — но заставляю себя стоять прямо, не сгибаться под их насмешками.

Вдруг — резкий щелчок, словно перещёлкнула невидимая нить. Я снова принадлежу самой себе, больше не ощущаю бурю эмоций маленькой девочки, которой каждый день приходится терпеть эти унижения. Но душа всё равно разрывается от боли — от того, свидетелем чего я только что стала. Искренне, до слёз жалею, что это лишь видение, что я не могу вмешаться по-настоящему, не могу схватить этих маленьких аристократов за плечи и заставить их понять, что значит уважать других.

Теперь я отчётливо понимаю, почему она отказалась бороться и ушла. Она просто устала — морально, физически, до самого дна души. Такое слишком тяжело нести в себе день за днём, год за годом…