Глава 23
Голос сорвался, я закашлялась — дым уже заполнил подвал, глаза слезились, дышать было почти нечем. Я колотила кулаками в железную дверь, пока руки не онемели.
— Мамочка, — прошептала Амина. — Мы умрём?
— Нет, доченька, — я прижала её к себе, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Нет. Дядя Адиль нас спасёт. Он обещал...
Но в глубине души я уже готовилась попрощаться с жизнью. Адиль наверху, избитый, может быть, уже мёртвый. Ислам уехал, уверенный, что мы сгорим. Никто не придёт к нам на помощь...
И вдруг — раздался лязг открываемого замка.
Дверь распахнулась.
В проёме, освещённый багровым заревом пожара, стоял Адиль. Он еле держался на ногах. Лицо его превратилось в кровавое месиво — разбитые губы, заплывший глаз, залитая кровью одежда.
— Быстро... — прохрипел он, и голос его прозвучал так, будто каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. — Выходите... живо...
Я вскочила, подхватила детей и бросилась к нему.
— Адиль, как ты...
— Потом, — оборвал он. — На улицу... быстрее...
Я рванула вперёд, таща на себе детей. Входная дверь была распахнута настежь. Я вылетела на крыльцо и жадно глотнула свежего ночного воздуха. Холодный, обжигающий, сладкий — никогда в жизни я не вдыхала ничего прекраснее!
Я испуганно огляделась. У забора, возле старого сарая, жались несколько женщин с детьми. Я рванула туда, таща за собой дочерей.
— Присмотрите за ними! — закричала я, сунув их в руки женщине. — Пожалуйста! Я сейчас вернусь!
— Мама! — закричала Амина, но я уже бежала обратно.
Потому что за нами из дома, шатаясь, вышел Адиль. Но он смог сделать только несколько шагов и рухнул на колени, опираясь на руки...
— Адиль! — я кинулась к нему, но он только отмахнулся.
— Дети... в безопасность... — выдохнул он.
И тут я поняла, что в здании ещё могли остаться люди. Я услышала крики из окон второго этажа и, не думая ни о чем, вбежала обратно. Пламя теперь бушевало в холле, но левое крыло ещё можно было пройти.
Я выволокла в панике метавшуюся там женщину наружу, передали подбежавшим людям. Снова рванула внутрь, чтобы убедиться, что в комнатах не осталось детей. Легкие мгновенно наполнились дымом, и я закашляла, согнулась пополам и отступила.
И тут же почувствовала на своем плече железную хватку
— С ума сошла? — это был Адиль. Он стоял, шатаясь, но меня держал крепко. — Туда нельзя! Сейчас рухнет!
— Вдруг там остались ещё люди! — закричала я, вырываясь.
— Там никого! И пожарные уже едут! — выдохнул он и вдруг снова начал оседать.
Я подхватила его, не давая упасть. Он был тяжёлым, горячим, липким от крови.
— Адиль! Адиль, не смей!
— Ничего... — прошептал он, но глаза его закрылись. — Главное, что ты жива...
— Жива. И дети живы. Ты спас нас.
Он попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса.
— Я же... обещал...
— Адиль! — я схватила его за руку. — Адиль, не смей умирать! Слышишь?
Я оглянулась на центр. Пламя уже вырывалось из окон второго этажа, крыша начала проваливаться. Женщины и дети толпились во дворе, беспомощно глядя на пожар. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто сидел на земле.
И вдруг меня накрыло. Сначала просто дрожь, потом спазм в горле, потом слёзы — неудержимые, солёные, обжигающие. Я зарыдала в голос.
Я видела лица женщин, их испуганные глаза, их пустые руки. Я слышала плач детей, которым негде будет спать сегодня ночью. Я чувствовала запах гари, въевшийся в волосы, в одежду, в кожу.
Это я. Я во всём виновата!
Если бы я не сбежала от Ислама. Если бы я не пришла в этот центр. Если бы... Если бы...
Это из-за меня чуть не убили Адиля.
К нам подбежала Елена.
— Прости! — прошептала я ей. — Это всё из-за меня! Если бы я сюда не приехала...
— Замолчи, — оборвала она резко. — Не смей брать на себя чужую вину, — она схватила меня за плечи и встряхнула. — Ты не поджигала этот дом. Ты не приказывала его сжигать. Ты просто пыталась спасти свою жизнь. Это он — зверь. А ты — жертва. Запомни это.
— Но мы... Мы всё потеряли... — я бросила взгляд на горящее здание.
— Мы справимся, — твёрдо ответила Елена. — Мы всегда справлялись. Найдём новый дом. Новый центр. Восстановим документы. А Ислам... Ислам тоже получит своё.
Я кивнула, но в душе не было ни облегчения, ни веры в лучшее. Только пустота и страх за Адиля.
Потому что если он умрёт, я себе этого никогда не прощу.