Глава 24

Я скользила по длинным коридорам больницы, как тень, как привидение. Закутанная в чёрный платок так, что видны были одни глаза. Я пришла сюда инкогнито, и никто не должен был меня увидеть, поэтому я то и дело замирала в тени, услышав чьи-то голоса.

И вот наконец-то нужная палата. Я замерла у двери, прислушиваясь. Тишина. Только мерное попискивание аппаратуры.

Я толкнула дверь и скользнула внутрь.

Адиль лежал на больничной койке, бледный, как простыня, которой он был укрыт. Лицо в бинтах, рука в гипсе, под капельницей. Глаза закрыты.

Моё сердце болезненно сжалось. Суровый, сильный человек — и такой в этот момент беспомощный и беззащитный!

Я замерла, глядя на его лицо. Мне хотелось запомнить каждую черточку, каждый шрам... Запечатлеть и унести с собой в своём сердце.

Но тут он, словно почувствовав моё присутствие, открыл глаза — медленно, с трудом. И посмотрел на меня.

Узнал сразу. Даже под платком, даже в полумраке палаты. Узнал по глазам.

— Мадина... — голос его был хриплым, чужим, но таким теплым и знакомым...

Я порывисто шагнула к его кровати, но остановилась в полуметре. Не имею права подходить ближе. Не имею права...

— Как ты? — спросила я тихо.

— Живой, — он попытался усмехнуться, но вышла болезненная гримаса. — Как видишь.

— Я... я не могла не прийти. Прости. Я знаю, что нельзя, что опасно, но я должна была...

— Тихо, — перебил он. — Всё правильно. Я очень тебя ждал...

Эти его слова — «я ждал» — ударили под дых. Я закусила губу, чтобы не разреветься.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Как твои девочки?

— Всё хорошо, — я проглотила комок непролитых слёз и постаралась говорить спокойно и даже радостно. — Елена пока что пристроила нас у своих людей. Временное убежище. Девочки в порядке...

Я немного помолчала. Непросто было сказать то, ради чего я вообще сюда пришла.

— Адиль... я пришла попрощаться, — призналась я наконец.

— Попрощаться? — переспросил он глухо.

— Да. Елена нашла нам другое место. Очень далеко. Другой регион, почти на границе. Там мы организуем новый центр. Новые документы, новая жизнь. Мы уезжаем сегодня ночью.

— Сегодня? — в его голосе мелькнуло что-то, что он тут же задавил. — Так быстро?

— Чем быстрее, тем лучше. Ты знаешь Ислама... Лучше всего нам уехать как можно дальше от того места, где он имеет власть.

— Я понимаю, — сказал он обреченно. — Ты права... И Елена... Она точно знает как лучше.

Между нами снова повисла тишина. Тяжёлая, как бетонная плита.

— Адиль, — я опустила глаза на свои руки, теребящие край платка. — Я никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты сделал. За то, что спас нас. За то, что рисковал собой. За то, что...

— Не надо, — перебил он резко. — Не надо благодарности.

— Но я...

— Ты ничего мне не должна, Мадина. Я делал то, что должен был.

— Из-за меня тебя избили, из-за меня ты лежишь здесь, из-за меня сгорел центр, эти женщины потеряли всё...

— Это всё сделал твой муж.

— Я знаю, но... — я замолчала, потому что слова кончились. Осталась только боль и бесконечное сожаление.

А Адиль всё смотрел на меня. Так долго, так пристально... Так, что мне становилось жарко под платком.

— Наверное, мы не скоро теперь свидемся, — прошептал он еле слышно.

Я промолчала. Что я могла сейчас сказать? Правду? Что я не знаю? Что я надеюсь? Что боюсь даже думать об том?

— Так надо, — выдавила я.

— Надо, — эхом повторил он. — Всегда, всю жизнь это "надо"! А что надо мне? — вдруг вырвалось у него.

Я подняла на него глаза. Мы встретилась взглядами, и по моему телу побежали мурашки от того, что я прочитала в нём.

— Что тебе надо, Адиль? — спросила я шёпотом.

— Чтобы ты была в безопасности, — сказал он наконец. — Чтобы дети твои были в безопасности. Чтобы этот ублюдок никогда вас не нашёл. Это всё, что мне нужно.

Ложь. Я видела это в его глазах. Он хотел сказать что-то другое. И я хотела услышать другое. Но мы оба молчали.

— Адиль... — я шагнула к нему. Ближе. Совсем близко. Протянула руку, почти коснулась его щеки — там, где бинты не закрывали кожу. Но в последний момент отдёрнула.

Не имею права.

— Я буду молиться за тебя, — сказала я вместо всего того, что рвалось наружу.

— Я не верю, — усмехнулся он.

— Тогда просто знай, что я буду помнить тебя. Всегда. И буду думать о тебе... Ежедневно. И, если Всевышнему будет угодно, мы обязательно встретимся вновь...

Он закрыл глаза. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает зубы, чтобы не сказать лишнего.

— Уходи, — выдохнул он. — Пожалуйста. Уходи сейчас. Пока я... пока я ещё могу тебя отпустить.

В его голосе было столько боли, что у меня закружилась голова. Я схватилась за спинку кровати.

— Прощай, Адиль, — прошептала я.

— Прощай, Мадина.

Я развернулась и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги приросли к полу.

— Мадина! — окликнул он, когда моя рука уже коснулась дверной ручки.

Я замерла. Не обернулась. Боялась, что если обернусь — не уйду.

— Береги себя, — сказал он. — И девочек.

— Ты тоже... береги себя.

Я вышла в коридор и побежала. Бежала, не разбирая дороги, пока не вылетела на улицу, в холодную ночь. Там, прислонившись к стене больницы, я сползла вниз и зарыдала — беззвучно, чтобы никто не услышал моих всхлипов.

Сердце моё разрывалось на части. Я оставляла здесь частичку себя. Какую-то очень важную частичку...

Но выбора не было. Мы должны были уехать, а Адиль должен был остаться. Это то, что диктовал каждому его рок.

Я встала, вытерла слёзы, поправила платок и пошла туда, где меня меня ждали дети. В свою новую жизнь. В никуда.