Глава 17 · Прощание

Стражник закрыл за мной створку, и я осталась одна.

В покоях императора было сумрачно и тихо. Портьеры на высоких окнах были наполовину задёрнуты, и через узкую щель падала полоса серого зимнего света, пересекавшая ковёр наискось. В камине горело три полена, и запах дыма смешивался со знакомым до слёз запахом. Его запахом. Запахом, который я знала до каждой последней нотки.

Этот запах висел в воздухе плотно, как будто Рейнар вышел отсюда минуту назад. Я прикрыла глаза и с жадностью втянула его, позволяя слезам катиться по щекам. Я прошла несколько шагов и остановилась у края ковра.

Огляделась. Эта комната дышала воспоминаниями. Каждый уголок, каждый предмет мебели.

Я двадцать лет входила сюда. Сначала робко, в первые месяцы замужества, стуча в дверь и дожидаясь, пока он не отзовётся и не позволит войти. Потом всё более уверенно.

В последние годы я вбегала сюда ночью, в ночной сорочке и наспех наброшенном халате, с остывшей к утру грелкой для его ноги, которую он повредил на войне и которая ныла всегда при смене погоды. Я знала здесь каждую мелочь. Я могла бы с закрытыми глазами дойти от двери до его письменного стола, до шкафа с его любимыми книгами, до маленького столика у окна, где мы пили по вечерам чай из одного чашки, не зажигая свечей и нежась в объятиях друг друга.

Книги, которые я принесла из библиотеки, я опустила на маленький столик у двери. Освободила руки.

Я шла медленно. Я никуда не торопилась. Я пришла сюда, чтобы попрощаться. Мне некуда было торопиться. Стражники за дверью привыкли к тому, что императрица иногда бывает у императора, и никто мне не мешал.

Я подошла к его письменному столу. Огромному, из тёмного дерева, заваленному бумагами, печатями, перьями и чернильницами. На краю лежала раскрытая книга и линейка. Я помнила, как три года назад я сама выбрала ему эту линейку в южной мастерской. Линейка из моржовой кости с серебряным кантом. Он пользовался ей каждый день. Я провела кончиками пальцев по её гладкому боку.

Губа задрожала, из груди вырвался всхлип, который я не пыталась заглушить. Пальцы скользили по поверхности стола. Здесь я сотни раз сидела у него на коленях. Он работал, а я писала свои алхимические рецепты, пачкая чернилами пальцы и тихо посмеиваясь над его сосредоточенным профилем. Он не прогонял меня. Никогда. Иногда он откладывал перо, обнимал меня за талию и утыкался носом мне в ключицу, шумно и часто дыша моим запахом. Мы могли сидеть так часам, ни о чём не говоря. Просто дыша друг другом.

А сколько раз страсть захлёстывала нас с головой. Сколько раз всё со стола оказывалось на полу, пока император жадно и несдержанно срывал с меня одежду. Сколько раз целовал меня здесь, так и не дойдя до кровати.

Пальцы дрожали, пока я проводила ими по краю стола.

Я прошла к креслу у камина, на спинке которого висел его халат. Старый и потрёпанный. Но он отказывался его выбрасываться. Потому что слишком часто я ждала его в покоях, облачившись лишь в этот халат. Рейнар говорил, что он дорог ему как память.

Горькая улыбка тронула губы. Интересно, как быстро он выкинет этот халат? Так же, как и меня из своей жизни?

Я подошла к огромной кровати, на которой провела бесчисленное количество ночей. Положила обе ладони на покрывало. Наклонилась и прижала щёку к подушке. Подушка пахла им. Его волосами и кожей. Я закрыла глаза и вдохнула этот запах так глубоко, как только смогла. Я постаралась запомнить его навсегда.

Я вспоминала нашу первую ночь, когда он неторопливо осыпал меня поцелуями, уча любви. Я вспоминала ночи, когда он водил ладонями по моему разморённому и изнеможденному от ласк телу, шепча, что сойдёт с ума, если меня не будет в его жизни. Тогда я смеялась, наивно полагая, что нашу любовь ничто не способно сломать.

Сейчас же я плакала, зарывшись лицом в подушку. Истинность оказалась куда сильнее чувств к той, с которой прожил двадцать лет. И я не могла винить его. Я знала, что так бывает.

Я поднялась с кровати, когда слёзы иссякли. Когда осталась одна пустота. Гулкая. Леденящая. Я поправила покрывало, чтобы на нём не осталось вмятины от моего тела. Разгладила подушку.

Потом подошла к столу, села, взяла лист и обмакнула перо. Писала я ровно. Ровнее, чем писала что-либо в жизни. Почерк не дрожал. Каждая строчка была ровная и чёткая.

'Ваше Величество.

Настоящим письмом я, Валенсия Аргендал, по собственной воле и в здравом рассудке, слагаю с себя регалии и звание императрицы Аргендалской империи. Я соглашаюсь с вашим решением о расторжении нашего брачного союза и не буду препятствовать подписанию бумаг. Моего присутствия на приёме Вы не увидите, поскольку я покидаю дворец сегодня.

Возвращаю вам ваше кольцо и тот кулон, что вы подарили мне после потери ребёнка.

Благодарю вас за двадцать лет, которые вы мне подарили.

Да хранят боги вас и вашу новую семью.

Валенсия'.

Я отложила перо. Перечитала. Ни одного лишнего слова.

Сняла с пальца кольцо. Тонкий ободок из белого золота, с крошечным чёрным камнем по центру. В нём, с внутренней стороны, была выгравирована одна буква. Первая буква его имени. Я положила кольцо поверх письма.

Потом сняла с шеи кулон. Он был маленьким, в форме двух драконьих крыльев, сплетённых вокруг каплевидного граната. Рейнар подарил мне его через месяц после похорон нашего мальчика. Он тогда застегнул его мне на шее сзади, прижался губами к моему затылку и долго сидел. Тогда не нужны были слова, мы понимали друг друга всегда с полувзгляда и полувдоха. Порой казалось, что мы истинные, у которых не проснулись метки. Мы чувствовали друг друга на расстоянии. Но сколько бы времени не проходило, запястья оставались чистыми.

Я долго смотрела на кулон, лежащий у меня на ладони. А потом опустила его поверх кольца.

Я оставила всё на его столе, постояла ещё немного у кровати, прощаясь и отпуская. Я подхватила книги и вышла, оставив двадцатилетнюю супружескую жизнь за дверью.