Глава 4 · Белые розы

После обеда я не вернулась в свои покои. Я не смогла бы сейчас сидеть в четырёх стенах, слушать тиканье каминных часов и считать минуты до того, как жизнь окончательно превратится в пепел. Арлена я отправила в его комнаты, взяв с него слово, что он не выйдет оттуда до ужина. Он подчинился, хотя я видела, как тяжело ему оставлять меня одну.

Я с грустной улыбкой поблагодарила богов за то, что они подарили мне такого чудесного мальчика. Я накинула тёплую шаль из серой шерсти, обмотала волосы простым платком, как делала давным-давно, в первые годы замужества, когда хотела пройти по дворцу незамеченной. В то время мы с Рейнаром часто так делали. Сбегали от советников в нижний город, покупали горячие лепёшки у уличных торговцев, сидели на парапете у реки, ели, обжигаясь, и хохотали. Я тряхнула головой, отбрасывая грустные мысли. Не позволяя себе вспоминать то, что причиняет мне столько невыносимой боли.

Как оказалось, воспоминания были ценными только для меня. Для моего драгоценного мужа они оказались шелухой.

Я спустилась по боковой лестнице, которой пользовались только слуги, и прошла через галерею к зимнему саду. Это было моё любимое место во всём дворце. Я всегда шла сюда, когда нужно было подумать и остаться наедине со своими мыслями.

Внутри всегда было тепло, пахло влажной землёй, цветущим жасмином и чуть-чуть сырым камнем от фонтана в центре. Там росли южные розы, которые цвели круглый год. Там стояли скамьи из белого мрамора, где я любила читать зимними вечерами.

Сегодня я тоже надеялась найти там успокоение. Я толкнула тяжёлую стеклянную дверь и шагнула внутрь. Меня окутало тёплым влажным воздухом, и я на мгновение прикрыла глаза. Запах цветов вновь стал острой булавкой, всаженной в самое сердце. Потому что этот запах ассоциировался у меня с счастьем, которое исчезло по щелчку пальцев.

Я устало провела ладонью по лицу, сбрасывая усталость. Пальцы дрожали. Я порадовалась тому, что здесь никого нет, а я могу позволить себе быть слабой.

Я пошла по главной дорожке, выложенной светлым камнем, не торопясь. Дышала прохладным воздухом и прятала озябшие пальцы в длинных рукавах платья. Гнала от себя воспоминания о горячих руках императора, бережно обхватывающих мои вечно холодные пальчики и согревающие в обжигающих ладонях.

Я свернула на боковую тропинку, которая вела к дальней оранжерее с белыми розами, где обычно не бывало никого. Я уже почти подошла к ней, когда услышала смех.

Женский смех. Я замерла на тропинке, скрытая от взглядов беседующих кустами цветущей камелии. Густые тёмно-зелёные листья и крупные розовые бутоны надёжно укрывали меня от любого взгляда. Поняв, что побыть одной не выйдет, я уже хотела развернуться и уйти, но тут до меня долетел первый голос. Я узнала его мгновенно, и у меня подкосились ноги.

Леди Аделина. Моя фрейлина. Внучка старого графа Морани. Я лично упросила Рейнара оставить её при дворе. Я привезла Аделину во дворец восемь лет назад, когда ей было пятнадцать лет и она была застенчивой, нищей и запуганной. Одевала её за свой счёт. Искала ей жениха. Два года назад сама стояла рядом на её свадьбе, благословляя на счастливый брак. У неё родилась дочь, которую назвали в мою честь.

— … а я вам говорю, что император всё рассчитал правильно, — мягкий, с кошачьими нотками голос Аделины царапал сознание, как скрежет когтей по стеклу. — Двадцать лет терпеть эту ледышку, которая даже понести толком не смогла, это надо иметь ангельское терпение.

— Аделина, ну что ты в самом деле, — второй голос был хоть и тихим, в нём слышался смех. Маркиза Катрина Дорелли. Восемнадцать лет при мне. Её мать умерла родами, и я заменила ей мать. — Она один раз родила мёртвого ребёнка, это не её вина.

— Один раз, милая. Один! — наигранно возмущённое восклицание. — А потом двадцать лет пустоты. Ни одного наследника. Ни одной беременности. Мужчине нужен сын от собственной жены, а не приёмыш от какой-то безымянной наложницы. И неизвестно, чей это на самом деле сын.

— Тише ты, — фыркнул третий голос, и у меня потемнело в глазах. Мирена. Моя старшая камеристка. Моя преданная Мирена, которая утром скреблась в мою дверь, спрашивая, как я. — Хотя между нами, девочки, об этом давно все шепчутся. Двадцать лет на императорском ложе, и ни разу и не родить наследника… Ну вы и сами всё понимаете.

Они тихо засмеялись. Втроём. И их смех был новым ударом в спину. Казалось, что моё сердце кровить больше не может. Ошибалась.

Я стояла, вцепившись пальцами в ствол камелии так, что под ногтями хрустнула кора. В ушах стоял звон. Я не узнавала своё собственное тело. Руки и ноги онемели.

Только в груди, в том месте, где ещё утром билось сердце, тлели угли моего сердца.

Мёртвый ребёнок. Мой мальчик. Мой единственный мальчик, которого я носила пять месяцев и которого похоронила в маленьком гробу в семейном склепе Аргендалов. Я никогда никому не говорила, что это был сын. Никогда. Только Рейнар и дядя Гастон знали.

— А истинная императора, — снова Аделина. — Вы её видели? Я столкнулась с ней в коридорах, когда её проводили к покоям. Ей лет восемнадцать, не больше. Свежая, как яблочко.

— Худенькая больно, — протянула Катрина. — Как только душа в таком тельце держится?

— Зато молодая и точно выносливая. Ей рожать и рожать. Император, говорят, хочет сразу троих, если получится. А я его понимаю. В его-то возрасте пора уже замок детишками заполнять и растить настоящих наследников, а не подкидыша. И не тащить до седых волос на себе холодную бабу, которая даже в постели, по слухам, как рыба.

— Это кто тебе сказал? — хихикнула Мирена.

— А вот сказали, милая. Сама же знаешь, что у стен есть уши. А последний год он к ней и не ходил почти. Все видели, как он в своих покоях ночевал. И правильно делал. Зачем мучиться с бесплодной, когда боги послали истинную?

— Ты-то откуда знаешь, что истинную послали боги?

— А кто же ещё? Пророк Аскольд, святой человек, видение видел. Так и сказал, что империю спасёт только истинная. А эта Валенсия, по сути, всю жизнь просто была на чужом месте. И на роли жены, и на роли матери. Родители её продали за титул, вот и весь разговор. Если по-честному, император с ней и не должен был жениться. Это ему отец навязал.

— Господи, Аделина, ну зачем ты так жёстко?

— А что жёстко, Катрина? Я же правду говорю. Вот ты мне скажи, положа руку на сердце, за что её любить? Что она такого сделала? Сидит, вышивает, улыбается своей вечной улыбочкой. В лаборатории своей вечно пропадает. Ни огня, ни страсти. Такую и бросить не жалко. У меня к ней, между нами, вообще ни капли сочувствия. Сколько она нам крови попила своим этикетом, сколько нравоучений.

— Ну это уж ты брось. Она к нам всегда была добра.

— Добра, — протянула Аделина с нажимом, и я услышала, как звякнула ложечка о чашку. — Добра, как хозяйка добра к своим собачкам. Погладила, покормила, отпустила гулять. Только собачки давно уже не маленькие и прекрасно понимают, что доброта кроет в себе выгоду. Помнишь, как она моего двоюродного брата не пустила на конкурс гвардии? Мол, ты не достоин. А кто она такая, чтобы решать?

— Так он же провалил испытания…

— Он провалил, потому что она его с порога не приняла. Всегда заносчивая, холодная и высокомерная. Пожалела меня. Как же. Играла на публику, чтобы в империи ползли слухи о её доброте. Вот и всё. Мне лично новая хозяйка нравится куда больше. Тихая, нежная, напугана как котёнок. Я, например, уже подумала, что хорошо бы ей подарить что-нибудь милое. Может, свой жемчужный гребень, помните, с розой? Она такая юная, ей подойдёт. А мне он давно надоел.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Девочки, пора уже думать о завтрашнем дне. Старая императрица сегодня к обеду ещё жена, а к вечеру уже пустое место. Зачем нам с ней вместе тонуть? Новая уже завтра будет раздавать милости, и я намерена оказаться в первых рядах. Советую и вам поторопиться, пока никто другой не занял наши места.

— А ты не боишься, что она всё-таки вернётся? Император вспыльчивый…

— Не вернётся.

Они засмеялись снова. А я стояла, как вкопанная, и смотрела перед собой на большой белый бутон камелии, усыпанный каплями от недавнего полива.

Восемь лет. Аделина была рядом со мной восемь лет. Мирена — восемнадцать. Катрина — шестнадцать. Я помнила, как каждая из них пришла ко мне. Помнила, какие платья на них были надеты. Какие у них были глаза, когда я впервые протягивала им руку. Помнила, как Катрина плакала у меня на плече после смерти мужа, три года назад. Как Мирена ночью дежурила у моей постели, когда я болела горячкой. Как Аделина обнимала меня в день своей свадьбы и говорила о том, что ближе меня никого нет.

У меня сжалось горло. Так, что стало нечем дышать. Ложь. Каждый день в этом замке был пропитан ложью.

Я сделала медленный, осторожный шаг назад, чтобы не хрустнула под ногой ветка. Потом ещё один. Я медленно отступала, намереваясь бесшумно уйти.

Я не могла сейчас выйти к ним. Если они увидят меня, если поймут, что я всё слышала, а у меня не хватит сил сохранить лицо. Я сделала третий шаг назад и натолкнулась спиной на что-то тёплое и живое. Я резко обернулась, зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Передо мной, на узкой тропинке между кустами камелии, стояла Светлана. В том же самом светло-сером платье. С большими серо-голубыми глазами, полными слёз. И по её щекам, тихо и беззвучно, катились две дорожки.

Она всё слышала.

Она стояла здесь, рядом со мной, за этими же кустами, и слышала каждое слово. О подстилке. О пустышке. О бесплодной. О жемчужном гребне, который уже завтра утром ляжет на её туалетный столик.

Мы смотрели друг на друга в упор, в двух шагах, и я не могла отвести от неё взгляда. А она от меня. И в её глазах не было ни торжества, ни насмешки, ни превосходства. В её глазах был ужас. Такой чистый, такой детский, такой неподдельный, что у меня внутри что-то дрогнуло.

Она открыла рот.