Глава 6 · Дядя Гастон

До покоев я шла долго. Выбирала самые тихие коридоры, те, которыми пользуются только слуги и которыми я редко ходила раньше. Я позорно пряталась. Потому что я чувствовала, что если сейчас услышу ещё один подобострастный голос, увижу ещё один почтительный поклон, то не выдержу. Что у меня задрожат губы, и я сделаю то, чего не делала с похорон нерождённого сына. Заплачу при свидетелях.

Я свернула в последний коридор и едва не налетела на человека, стоявшего у высокого окна.

— Валечка, дитя моё.

Дядя Гастон. Герцог Вайре собственной персоной, в тёмно-синем бархатном камзоле с серебряной вышивкой, с белоснежными прядями волос, падающими на лоб. Его тёплые глаза смотрели с грустью и любовью, от которой последние барьеры, сдерживающие слёзы, рухнули. Мужчина протянул ко мне обе руки, и я шагнула к нему, не думая.

Он обнял меня так, как обнимал с моих семнадцати лет. Крепко, по-отцовски, положив одну ладонь мне на затылок, как маленькой, начав поглаживать. От него пахло, как всегда, сандалом и морем. Этот запах был запахом безопасности. Запахом дома. Запахом тех лет, когда мой настоящий отец был уже тяжело болен, а свёкор ещё не оправился от гибели жены, и по дворцу меня, перепуганную молодую императрицу, водил именно он. Объяснял этикет. Подсказывал на советах, когда промолчать, а когда вставить слово. Показал тайную дверь из моих покоев в библиотеку, чтобы я могла сбегать от назойливых фрейлин и погружаться в мир книг.

Он был рядом двадцать лет. Двадцать лет он был мне как отец.

— Ну, ну, — тихо проговорил он, гладя меня по спине. — Ну, не плачь, девочка моя. Я всё понимаю. Я узнал обо всём сегодня утром. Мне мальчик сразу прислал письмо.

— Арлен?

— Арлен. Просил меня быть рядом с тобой сегодня. Я весь день тебя ищу, Валечка. Сначала был у тебя под дверью. Потом мне сказали, что ты куда-то пошла. Я очень волновался, доченька.

— Я ходила в зимний сад, — я шмыгнула носом, чувствуя себя рядом с мужчиной глупой и разбитой девочкой.

— И правильно сделала. Там хорошо. Этот всегда был местом, где можно привести мысли в порядок. Помнишь, как мы любили ходить туда? — спросил с тёплой улыбкой в голосе.

Я кивнула, уткнувшись лбом ему в плечо. Помнила. Он водил меня туда в первый год замужества, когда я тосковала по дому и плакала от одиночества. Показывал каждый цветок, рассказывал, откуда его привезли, какая у него легенда. Научил меня названиям всех южных роз по-староимперски.

— Пойдём, — он мягко высвободил меня, взял под локоть и повёл по коридору. — Пойдём в твои покои. Я распоряжусь, чтобы принесли чаю с мятой. Ты ела что-нибудь после обеда? Нет? Вали, так нельзя. Я велю принести бульон.

— Я не смогу.

— Сможешь. Пару ложек. Пару ложек ради меня, старика. Ты же мне обещала, когда тебе было восемнадцать, что будешь меня слушаться во всём, что касается твоего здоровья. Помнишь этот уговор?

Я слабо улыбнулась. Он ответил такой же слабой улыбкой. Грустной и отеческой. В уголках его серых глаз собрались знакомые морщинки.

Мы дошли до моих дверей. Он открыл передо мной створку, пропустил меня вперёд, вошёл следом. Сам прошёл к камину, подкинул поленьев, поворошил угли медной кочергой. Я смотрела на его широкую, ещё крепкую для шестидесяти пяти лет спину, и чувствовала, как оттаивает что-то замёрзшее внутри. Хотя бы один. Хотя бы один человек в этом огромном холодном дворце остался рядом, не считая сына.

— Садись, — он кивнул на кресло у камина. — Садись, детка, и отогревайся. У тебя руки ледяные, я почувствовал. Ты же знаешь, что зимой нельзя ходить без перчаток по этим галереям. Вечно ты забываешь.

Он опустился в кресло напротив, не спрашивая разрешения, как делал всегда. Вытянул длинные ноги к огню. Помолчал. Я смотрела на его профиль, на благородную линию носа, на седую бородку, аккуратно подстриженную, и думала, что вот это лицо я помню лучше, чем лицо собственного покойного отца. Отца я помнила смутно и то больным и лежащим в постели. А дядя Гастон был всегда здоровым, бодрым, смеющимся. Каждый день на протяжении этих двадцати лет. Воспитывал с нами Арлена.

— Вали, — он заговорил не глядя на меня. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но я хочу тебе сказать одну вещь. Даже не сказать. Попросить.

— Что?

Он поднял на меня глаза. В них была печаль и тоска, которые он разделял со мной.

— Не держи на Рейнара зла. Я знаю, сейчас это звучит невозможно. Я понимаю, как ты сегодня ранена этими новостями о разводе и истинной. Но и ты пойми, дочка, что он не в себе. Ты должна это понять. Истинность для дракона, это не то же, что влюблённость для человека. Это зов крови, зов древнего существа, зов зверя, который сильнее его самого. Он сейчас как отравленный. Он говорит слова не обдумав. За него говорит зов крови и тяга к истинной. Рей делает жесты, которые потом сам не сможет себе простить. Если бы ты знала, каким я увидел его сегодня утром в кабинете, когда он попросил меня заняться вопросом о разводе… Валя, он не находил себе места. Клянусь тебе теми, кого я больше всего люблю, а это вы все трое.

Я опустила глаза. От слов дяди Гастона легче не становилось. Всё так же сильно боль драла грудную клетку.

— Я никогда не видел его таким с тех пор, как ты потеряла ребёнка. Он повторял, что сожалеет. Рейнар не хотел, чтобы всё так вышло, но пророк Аскольд объяснил ему, что у него нет выбора. И у империи нет выбора. Валечка, девочка моя драгоценная, ты же знаешь, что на границах творится. Северные кланы напирают. Казна пустеет. Если Рейнар не получит силу истинной пары, через полгода от нас ничего не останется. Он выбирает между одной раненой женщиной, которую любил двадцать лет, и двумя миллионами подданных. Ты бы что выбрала, будь ты на его месте?

Я молчала. Он взял мою руку в свои сухие тёплые ладони и мягко сжал.

— Я не прошу тебя его простить. Это слишком тяжело. Но я прошу только одного — не ненавидь его. Ненависть сожжёт тебя, девочка. А мне будет невыносимо смотреть, как выгорает моя Валечка. Ты для меня как дочь, ты же знаешь.

— Знаю, дядя.

— И мальчик наш. Арлен сегодня за обедом чуть не наделал беды. Я испугался за него. Он слишком горяч, слишком похож на отца в молодости. Ты поговори с ним, Валечка. Он тебя послушает, а меня уже нет, он взрослый. Объясни ему, что нельзя сейчас делать глупости. Империя на краю. Если Арлен поссорится с отцом, если сделает что-то непоправимое, всё рухнет.

— Я уже говорила с ним, — я обхватила себя руками за плечи и отвернулась к камину.

— Поговори ещё. Ты же знаешь, какие они, мужчины Аргендалы. Упрямые как скалы.

Он улыбнулся. Такой знакомой, чуть лукавой улыбкой. И я, неожиданно для себя, улыбнулась в ответ. Впервые за этот невозможный, бесконечный день.

— Вот и хорошо, — он легонько похлопал меня по руке. — Вот и умница. А теперь я пойду распоряжусь насчёт бульона, и велю Мирене приготовить тебе ванну.

— Только не Мирене.

Это вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он удивлённо поднял бровь и внимательнее стал смотреть на меня.

— Почему?

— Голова болит. От её болтовни ещё хуже будет. Пусть пришлют кого-нибудь потише, кто не будет щебетать так много.

— Как скажешь, девочка. Как скажешь.

Он поднялся, наклонился, поцеловал меня в лоб, как делал всегда, и направился к двери. У самого порога обернулся.

— Вали.

— Да, дядя? — я вновь постаралась улыбнуться, чтобы не выдать истинных эмоций.

— Если тебе будет совсем плохо ночью, ты приходи. Ты знаешь, где мои покои. Я плохо сплю в последние годы, до утра всё равно сижу с книгой. Приходи поговорить.

— Спасибо, дядя Гастон.

Он кивнул, ещё раз улыбнулся той самой печальной отеческой улыбкой и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть в кресле, глядя в огонь. Горячие слёзы, которые я копила весь день, вдруг тихо покатились по щекам. Я их не вытирала. Пусть катятся. Здесь, одна, я могла себе это позволить.

Я думала о Рейнаре. Железном, гордом, не показывающем никому своей слабости. Значит, там, под ледяной маской, он ещё был моим мужем. Мой Рей. Значит, я не всё придумала за эти двадцать лет.

Я прижала ладонь к груди и прикрыла глаза. Впервые за сегодняшний день сердце билось чуть ровнее. Впервые появилась крошечная, тёплая, жалкая надежда.

Я поднялась с кресла и подошла к окну, когда дверь в мои покои с грохотом распахнулась. На пороге стоял Рейнар.