Глава 7 · Осколки

Дверь с грохотом ударилась о стену. На пороге стоял мой муж.

Он был без камзола, в одной тонкой белой рубашке, расстёгнутой у горла. Я против воли затаила дыхание, любуясь его могучей и широкоплечей фигурой. Его часто вздымающейся и опадающей грудной клеткой на которой я засыпала сотни раз за эти годы. Чёрные волосы разметались, как будто он несколько раз провёл по ним рукой. Серые глаза полыхали недобрым огнём, на скулах всё так же горели те два лихорадочных пятна, что я видела за обедом. Он дышал тяжело, коротко, как загнанный зверь. Я с тоской поняла, что всё ещё люблю его. Невыносимо сильно, до боли в сердце. Красивый, родной и любимый.

— Что ты ей сказала?

Я медленно отошла от окна, сложив руки на груди в защитном жесте. Я не спросила, о ком идёт речь. Я и без того прекрасно знала.

— Прикрой дверь, Рейнар. По твоему дворцу уже и так ходит достаточно сплетен, — холодным и ровным тоном ответила я, прекрасно зная, что в коридорах греют уши слуги.

— Что ты ей сказала⁈ — он почти выплюнул это, шагнув ко мне. Дверь осталась распахнутой настежь. В коридоре слышались торопливые шаги отступающих слуг, кто-то пискнул, и быстро стало очень тихо. Публика жаждала сплетен, которыми щедрый император сегодня сыпал.

— Ничего, что стоило бы её слёз.

— Лжёшь. Её видели в твоём обществе. После разговора с тобой она рыдала в своих покоях. Полчаса я пытался от неё добиться, что случилось, и единственное, что она смогла выдавить, это твоё имя. Ты её запугала.

Я выгнула бровь, глядя на мужа и думая о том, что девчонку в ужас привели не мои слова, а безумный вид императора. Но сказала совершенно другое:

— Я её не трогала.

— Тогда объясни, почему она забилась в угол и трясётся, как будто её приговорили к казни?

— Быть может, потому, что её и приговорили, Рейнар.

Я произнесла это тихо, но он услышал. И то, что произошло дальше, случилось так быстро, что я не успела даже испугаться.

Он оказался рядом за один шаг. Сильные пальцы сомкнулись на моих плечах, и он меня тряхнул. Жёстко, до того сильно, что у меня клацнули зубы и резкая горячая боль прошла от шеи вниз по спине. Шпильки полетели на пол, причёска распустилась, волосы рассыпались по плечам.

— Не смей со мной говорить таким тоном. Слышишь? Не смей!

— Убери руки, — стараясь сохранить остатки своей гордости, ровным и спокойным тоном сказала я.

— Я спрашиваю в последний раз, Валенсия. Что ты ей сказала в зимнем саду?

Значит, она успела пожаловаться ему. Прямиком из моей шали в его покои. Как я и полагала, наивным оленёнком она не была. У меня внутри что-то хрустнуло и надломилось.

— Я просто посоветовал ей никому не верить в этом замке. Вот и всё.

Его пальцы на моих плечах сжались ещё сильнее. Я почувствовала, как хрустнула ключица. Я не охнула. Я выдержала его взгляд. Чужой взгляд с вытянувшимися зрачками. На меня смотрел дракон, который защищал своё сокровище. И который никогда не защищал меня, потому что до простой человечки ему никогда не было дела.

— Ты её напугала, — вместо слов рычание.

— Её давно уже кто-то напугал, и это была не я. Открой глаза, Рейнар.

— Открыть глаза? — он рассмеялся коротким неприятным смешком, от которого по спине побежал холод. — Это мне ты говоришь открыть глаза? Мне, Валенсия? После того, как ты двадцать лет даже ребёнка мне родить не сумела?

Вот оно!

Я медленно выдохнула. В ушах зазвенело, как будто колокол ударил совсем рядом. Я отстранилась на шаг, и он, как ни странно, отпустил. Видимо, сам испугался того, что сказал. Но было поздно. Слова уже встали между нами нерушимой стеной, которая разрушила двадцать лет любви и доверия.

— Как ты только посмел… — прошептала я.

— Вали…

— Как. Ты. Посмел.

Слова выходили из горла хрипом. Я схватила со стола первое, что попалось под руку. Это оказалась фарфоровая ваза с гиацинтами, которые утром принесла одна из моих предательниц-фрейлин. Я швырнула вазу ему в грудь со всей яростью и силой. Он отбил её ладонью, и ваза разлетелась о стену тысячей осколков. Точно так же, как и мой мир сегодня. Вода хлынула на ковёр, цветы рассыпались по паркету. Красивые. Медленно умирающие.

— Вон. Из. Моих. Покоев.

— Валенсия, я не хотел…

— Ты не хотел⁈ — Я рассмеялась, и смех у меня вышел страшный, ломкий, чужой. В нём была слышна вся боль, которую уже не было смысла скрывать. Потому что с каждым мигом меня втаптывали в грязь всё больше. — Ты не хотел, Рейнар? Я пять месяцев носила под сердцем твоего сына, а потом проснулась ночью от того, что чувствовала, как он перестал шевелиться! Ты в лицо мне сейчас швыряешь это обвинение, как кусок мяса собаке, и смеешь говорить, что не хотел?

Я схватила со стола подсвечник. Серебряный, тяжёлый. Замахнулась. Он перехватил мою руку в воздухе, и подсвечник с грохотом упал на пол и покатился по паркету.

— Двадцать лет! — я уже не сдерживалась. Я кричала ему в лицо, и сама не узнавала себя. Вся моя сдержанность лопнула, как мыльный пузырь. — Столько лет ты приходил ко мне и шептал, что тебе не нужен другой наследник, что тебе хватит Арлена, что я тебе важнее любых детей! И теперь ты, ты смеешь, Рейнар Аргендал, говорить мне такие слова⁈

Я ударила его свободной рукой по лицу. Открытой ладонью. Со всей той силой, которая во мне ещё оставалась.

Я его возненавидела. В одно мгновение. Я хотела, чтобы он почувствовал всю ту боль, которую я носила в сердце все эти годы. На его щеке остался след от моей ладони. И я отшатнулась, увидев его глаза.

Зрачки вытянулись в щели, потом снова стали круглыми, потом опять превратились в щели. Белки на мгновение пошли золотыми прожилками, и серебро побежало по венам у него на шее. Вниз, к запястьям, где из-под манжета рубашки показалась и тут же втянулась обратно серебристо-чёрная чешуя.

Он схватил меня за оба запястья и дёрнул к себе так резко, что я впечаталась в его грудь всем телом. Воздух вышибло из лёгких. Я попыталась оттолкнуться. Он не дал. Одной рукой он держал оба моих запястья, а второй вцепился мне в волосы на затылке и запрокинул мою голову, заставляя смотреть ему в лицо.

— Не надо меня бить, Валенсия.

Голос у него был нечеловеческий. В нём гудело что-то низкое, рокочущее, как далёкий камнепад в горах. Дракон был в бешенстве.

— Отпусти меня, — выкрикнула и забилась в его руках, как птица в силках.

— Не могу, — прохрипел, будто боролся сам с собой.

— Рейнар, — я всхлипнула, выдыхая имя с мольбой.

— Я не могу тебя отпустить. Понимаешь?

В его глазах я видела борьбу. Дракон рвался наружу, желая растоптать меня. Перегрызть мне глотку за истинную. А потом Рейнар загонял его обратно.

И при этом он смотрел на меня. Смотрел так, что у меня задрожали колени. Хищно, голодно, той жадной нежностью, какой он не смотрел на меня давно. Больше года не смотрел. Его губы были так близко, что я чувствовала дыхание на своих. Он наклонился ещё на миллиметр. Его взгляд скользнул по моим губам вниз, по шее, задержался на родинке у ключицы, которую он любил целовать.

Он вдохнул мой запах. Закрыл глаза. Прошептал очень тихо, одними губами:

— Вали…

И на одно мгновение, одно единственное, страшное, предательское мгновение, я почувствовала, как мы оба качнулись друг к другу. Как его рука в моих волосах стала ласковее. Как он прижался лбом к моему лбу, и я чуть не разрыдалась от того, насколько он был моим в это мгновение.

Мой. Прежний. Единственный. Любимый.

Тот, который целовал меня тысячи раз, и каждый раз был как в первый.

А потом он отшатнулся. Как будто обжёгся. Глаза у него снова стали чужие, змеиные, золотисто-серые. Чешуя побежала по скулам, по виску, по одному крылу носа, и так же быстро исчезла. Его лицо исказилось.

— Нет, — хрипло сказал он себе самому. — Нет. Нет.

— Рей.

— Не зови меня так. Не смей меня так звать.

Он снова сжал мои запястья, и я застонала сквозь зубы, потому что на одном из них ещё были утренние следы. Он встряхнул меня.

— Слушай сюда. Ещё раз. Подойдёшь. К ней. Посмотришь на неё не так. Скажешь хоть одно слово, от которого она заплачет. Я тебя…

Он не договорил. Потому что в этот момент в незапертые покори влетел наш сын.