Глава 6

Переполненный любопытными придворными коридор расступился передо мной, словно я — чумная.

Я шла мимо них с гордо поднятой головой, не чувствуя ног. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком: это сон, это сон, это сон.

Придворные выстроились вдоль стен, как стая голодных псов. Их шёпот обвивал меня невидимыми верёвками. Он был повсюду.

— Смотрите, какая гордая пошла… — прошипела леди Лодовика, её малиновые губы изогнулись в усмешке. — А ведь ещё вчера принимала от меня поклоны…

— А я всегда подозревала… — добавил ядовитый и одновременно восторженный голос из толпы. — Вы видели, как его младшее императорское величество на нее смотрит! Словно сейчас набросится и сорвет с нее одежду… Прямо в тронном зале!

— Убила ребенка. Думала, что никто не узнает… — послышался смешок. — Хочу посмотреть, как ее будут казнить!

Я подняла голову. Взгляды, острые, как иглы, впивались в меня. Глаза леди Элианы, обычно тёплые, теперь блестели от ненависти. У нее самой было трое детей. И недавно родился четвертый.

Господин Кассиус, старый советник с лицом, изборождённым морщинами мудрости, отвернулся — не от жалости, а от отвращения. Его плечи содрогнулись, будто он боялся, что моя тень коснётся его плаща и испачкает его репутацию.

Каждый жест, каждый взгляд превратились в плевок.

Ступени вниз вели в чрево дворца — туда, где воздух густел от сырости и отчаяния.

Каждая ступенька уводила меня дальше от света, от тепла, от жизни.

Моё платье, расшитое жемчугом, цеплялось за каменные выступы, теряя нити, как душа теряет надежду.

На тридцать второй ступени оторвался крупный бриллиант — сверкающий камушек покатился вниз, звеня, как смех над моей судьбой. Кто-то из стражи тут же подобрал его, сунув себе.

Внизу пахло медленно гниющей смертью. Здесь, в темноте, в одиночестве, в собственных испарениях, ждали приговора или смерти десятки узников. К решетке камеры прильнула молодая светловолосая женщина, остриженная коротко и неаккуратно. Она молча смотрела на меня безумным взглядом.

Лязг засова — звук, от которого тут же сжались все мои внутренности.

Меня толкнули в темноту.

Я упала на колени в кучу старой прелой соломы. Она прошуршала подо мной, источая запах плесени и гнили. Я села, подобрав ноги и накрыв их юбками. А потом прислонилась к стене. Стена за спиной была мокрой — сырость впитывалась сквозь ткань, проступая холодным пятном на коже.

Глаза стали привыкать к темноте. Но душа не могла привыкнуть к мысли о смерти.