Эпилог

Ровно через год после того, как суд постановил Джулии и графу жить вместе, наступил день, назначенный для подведения итогов этого эксперимента. Здание суда, где когда-то гремел их скандальный процесс, где продавали и перепродавали места в первом ряду за бешеные деньги, а публика требовала новых пикантных подробностей, сегодня выглядело почти мирным — солнце светило сквозь высокие стрельчатые окна, отбрасывая на дубовые скамьи золотистые, уютные блики, и даже судьи, облачённые в свои чёрные мантии и белые парики, казались не грозными вершителями правосудия, а мудрыми старцами, которые видели в этой жизни всё и теперь ждали только одного — чтобы это бесконечное дело наконец закончилось.

Зал был полон — не так, как в прошлый раз, когда люди давили друг друга ради места, но достаточно, чтобы создать то особенное, напряжённое ожидание, которое бывает перед финальным актом долгой, запутанной драмы. Журналисты сидели с блокнотами наготове, и их карандаши, казалось, дрожали от нетерпения. Дамы в шляпках перешёптывались, мужчины хмурились, поглядывая на дверь, и все ждали одного — появления леди Эшворт, той самой ирландской графини, чьё имя ещё недавно не сходило с первых полос газет, а теперь, после года молчания и тишины, снова всплыло в новостях.

Главный судья, пожилой лорд с добрыми, усталыми глазами, который вёл это дело с самого начала, постучал молоточком, призывая к порядку.

— Итак, — сказал он, и его голос разнёсся по залу, заставляя всех замолчать, — мы собрались здесь, господа, чтобы подвести итог годовому испытательному сроку, назначенному судом леди Эшворт и графу Эшворту. Согласно постановлению, по истечении этого срока стороны должны явиться в суд для объявления результатов. Я вижу, что граф присутствует... — он сделал паузу, обводя взглядом зал, — а где же леди Эшворт?

Все взгляды обратились к двери, но дверь оставалась закрытой. Граф, который сидел на скамье для сторон в одиночестве, поднялся и поклонился судье с той безупречной, аристократической грацией, которая была его отличительной чертой. Он выглядел иначе, чем год назад. Не было той ледяной, надменной маски, не было тёмных кругов под глазами, и он выглядел весьма респектабельно и уверенно. Сегодня он был спокоен и ничто не выдавал ни нервного напряжения, ни страха потерять своё состояние.

— Ваша честь, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, но в нем чувствовалась скрытая, едва заметная усмешка, как у человека, который знает нечто такое, что повергнет всех в шок, — леди Эшворт не может присутствовать на этом заседании по уважительной причине. Она просила передать суду свои извинения и заверить, что её отсутствие не является неуважением к суду, а вызвано обстоятельствами, которые, смею надеяться, будут восприняты с пониманием.

Судья приподнял бровь, и его лицо, обычно такое бесстрастное, выразило лёгкое, почти отеческое любопытство. Публика зашумела, и на лице графа Эшворт наконец-то появилась улыбка.

— И что же за обстоятельства, милорд, которые столь серьёзны, что леди Эшворт не может явиться в суд в назначенный день? — спросил судья строго.

Граф сделал паузу как хороший актер, ровно настолько, чтобы напряжение в зале достигло своего пика, и затем сказал, и его голос прозвучал так спокойно, будто он сообщал о погоде:

— Леди Эшворт находится в положении, ваша честь. Лекарь полагает, что наследник может появиться на свет в ближайшее время, и, как вы понимаете, в таком положении женщине лучше оставаться дома, в кругу семьи, а не трястись в карете по лондонским мостовым.

Замолчали даже мухи. Тишина, которая воцарилась в зале, была такой глубокой, что казалось, можно услышать, как бьются сердца всех присутствующих. А потом сначала начался шёпот, потом гул, а потом зал взорвался, когда заговорили все разом. Журналисты вскочили с мест, карандаши забегали по бумаге, дамы ахали и прижимали руки к щекам, мужчины переглядывались с таким выражением, будто им только что сообщили, что Луна упала на Землю. Судья, который явно не ожидал такого поворота, несколько раз стукнул молоточком, призывая к порядку, но его лицо, когда он смотрел на графа, было уже не строгим, а почти растерянным.

— Милорд, — сказал судья, и в его голосе послышались нотки, которые трудно было назвать иначе как изумлением, — вы хотите сказать, что... что за этот год... ваш брак стал... настоящим?

Граф улыбнулся.

— Более чем настоящим, ваша честь, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, почти нежно. — Мы ждём нашего первенца, и, если верить докторам, это будет мальчик. Впрочем, мы были бы рады и девочке.

В зале снова поднялся шум, и судья, который, казалось, уже смирился с тем, что это заседание будет самым необычным в его карьере, поднял руку, требуя тишины.

— И каковы же намерения леди Эшворт в отношении её иска о разводе? — спросил он растеряно.

Граф кивнул поверенному, который сидел рядом, и тот, поднявшись, вручил судье запечатанный конверт.

— Леди Эшворт отзывает свой иск о разводе, ваша честь, — сказал граф, и его голос прозвучал твёрдо, но в нем были победный нотки. — Все необходимые документы приложены. Мой поверенный засвидетельствует подпись. Брак наш состоялся, и мы намерены сохранить его до конца наших дней.

Судья взял конверт, вскрыл его и принялся читать, и его лицо, по мере того как он читал, менялось от удивления к пониманию, от понимания к удовлетворению, от удовлетворения к чему-то, что можно было назвать почти отеческой гордостью за то, что даже в этом запутанном, скандальном деле восторжествовали не деньги и не злоба, а жизнь, любовь и надежда.

— Итак, — сказал он, откладывая бумаги в сторону, — леди Эшворт отзывает иск. Дело о разводе закрывается. Брак между графом Эшвортом и леди Эшворт считается действительным и не подлежащим расторжению в суде. Поздравляю вас, милорд. И, когда передайте леди Эшворт, что суд желает ей здоровья и счастья. Ей и вашему наследнику.

Он стукнул молоточком, и этот звук, такой привычный, прозвучал как финальный аккорд в этой долгой, изнурительной симфонии, которая длилась больше года. В зале зааплодировали. Сначала робко, потом громче, потом все, кто был там, даже журналисты, даже те дамы, которые когда-то кричали Джулии «позор», теперь хлопали в ладоши, поднявшись на ноги, улыбались, обменивались поздравлениями, и граф, стоя посреди этого шума, этого хаоса, этой радости, улыбался, той самой счастливой, беззаботной улыбкой, которая так шла ему и которую он так долго прятал под маской холодной надменности.

Он вышел из здания суда, и солнце светило ему прямо в лицо, и воздух был свежим и чистым, и на душе было так легко, так спокойно, так радостно, как не было, наверное, никогда в жизни. Он сел в карету и велел кучеру ехать домой на Гросвенор-сквер, где в уютной, тёплой комнате ждала его Джулия, его жена, его любовь, и где скоро раздастся первый крик их сына или дочери — маленького человека, который появился на свет как результат их любви.

Карета тронулась, и граф, откинувшись на сиденье, закрыл глаза. Всё закончилось. Не победой, не поражением, а появлением новой жизни. И счастьем. Самым обыкновенным, самым простым счастьем, которое они заслужили.

Конец