Глава 23

Аня

Он садится на край и сжимает голову руками, тяжело дыша. А я скукоживаюсь и в едва проскользнувшем свете из незашторенного окна рассматриваю кривые линии сгорбленной фигуры.

Внутри все переворачивается, а антураж такой, что вес кажется совсем нереальным и каким-то крайне интимным.

— Ты меня напугал, — нарушаю неловкое молчание, и Кир поднимает голову, всматриваясь в меня больным взглядом. Уставший он. Что бы я ни думала сейчас, факт остается фактом, упрямой вещью. Усталость в нем вопит, и на внешности отражается ярко.

— Извини, не хотел.

Он поворачивается к стене и снова тяжело выдыхает, а у меня начинает противно зудеть от желания устроить скандал, но тушу это желание.

— Зачем пришел?

— Соскучился. Разве я не могу соскучиться и увидеть тебя?

Раньше у тебя это желание не вызывало, ты домой мог по несколько суток не приходить и явно же не скучал. Так, для приличия зажимал меня для удовлетворения животных потребностей, и не больше. А тут прямо снизошло?

— Ночью?

— У меня были сложные дни, и я пришел тогда, когда смог вырваться.

Не в ущерб своим делам, Анюта. Не в ущерб, потому что как это мой муж смог бы променять свою работу на меня? Никак нельзя!

— Под градусом.

— Каюсь, не безгрешен, — спокойно проглатывает колкость и поворачивается в мою сторону корпусом.

Поджимаю ноги к груди и перехватываю саму себя крепко-крепко. Одеяло собирается гармошкой на коленках, а Кир кладет ладони мне на пальцы ног, голову склоняет, выдыхая запах спирта. Какая мерзость.

Никогда не выносила пьяных людей. И он об этом в курсе, так что ничего нового, по правде говоря.

— Без тебя мне дышать оказалось сложно, — хрипит он, поднимая голову. Лица практически на одном уровне. Сердце замирает.

Кусая губы, отвожу взгляд в сторону, а Кир перехватывает меня за подбородок и к себе придвигает.

— Не надо, отпусти, пожалуйста, — вырываюсь, и одной моей просьбы оказывается достаточно, чтобы он меня отпустил. Даже руки с ног убрал, а я выпутываюсь из одеяла и сажусь, опустив их на пол.

В воздухе витает напряжение, слева от меня еще и жар расползается по коже. Пятнами идет. Руки дрожат, и я отчаянно пытаюсь успокоиться, чтобы не наломать дров, коих и так наломано в избытке.

— Нам на примирение дали два месяца. По идее, мы должны жить вместе, чтобы все условия соблюдались. Мне не стыдно, что я сказал о беременности. Если хочешь меня за это ударить — ударь, — заплетающимся языком произносит, а у меня нет желания рукоприкладствовать.

Есть тоска, что грудную клетку скребет. Как так вышло, что мы сейчас очутились в этой точке? Как?

Почему все было просрано? Мы же были счастливы? Были!

Это бесспорно, и счастливы были как никто.

Руки дрожат как на морозе, и я начинаю их потирать друг о дружку, чтобы согреться, но Архангельский перехватывает своей лапищей обе мои руки и сразу становится теплее.

— Я не хочу тебя терять, Ань, — шепчет он, всматриваясь в стенку. Как и я.

В глазах начинает щипать. Он не хочет меня терять, но что он сделал, чтобы меня не потерять? Эти вопросы набатом стучат по голове, и каждый из них задается там оглушительно громко.

Кровавой бегущей строкой перед глазами застывают.

— Когда-то я тоже это говорила тебе, а ты мне отвечал что? — пересохшими губами шепчу.

— Что ты надумала лишнего.

Больно как в первый раз.

— Да, именно так ты и отвечал.

Кир выдыхает и поворачивает ко мне голову, рассматривая больным взглядом.

— Тогда я правда думал, что ничего не происходит.

— Но происходило все, и ты слишком поздно осознал.

— Лучше поздно, чем никогда.

Хмыкает неоднозначно, но моей руки не выпускает. Я понимаю, о чем он думает. Что сейчас сможет переломить, уломать, скорее, выпросить этот шанс, чтобы потом когда-то решать этот вопрос сначала.

Может даже будет клясться, что все будет иначе, может, даже и будет некоторое время, лишь бы усыпить бдительность, а потом? Что потом?

— Мне надо еще немного времени, чтобы все решить, — хрипло произносит он, а я ухмыляюсь, чувствуя новые уколы в сердце. Ты еще подожди, да?

— Твое принуждение ничем хорошим не закончится, Архангельский. И живу я сейчас, а не когда-то там в будущем. У меня запасной жизни нет, понимаешь? — хриплю сама себе под нос, понимая, что слезы все-таки хлынули из глаз. Горячие дорожки по коже скользят.

— Что мне сделать, чтобы ты поверила? Только не развод.

Разумеется, мы ведь твердолобые.

— Что сделать? Откажись от своей мести. Просто выйди из игры. Ничего уже не исправить, та ситуация случилась, ты зашел слишком далеко! Мне кажется, ты этому человеку и так много сделал уже в отместку. Раз он настолько сильно пытается тебя закопать, если уже счет на жизни идет. Откажись от всего. Продай компанию, будь адвокатом. Как раньше. Давай уедем, начнем сначала. И когда ты хоть чем-то ради меня пожертвуешь, возможно, для меня это будет сигналом, что ты готов все исправить. Но пока.

Я убираю руки из его захвата и стираю ладошками слезы, втягивая кислород глубже.

— Пока я вижу, что ты собака на сене. Но поверь мне, ты меня потеряешь. Я не буду больше терпеть. Я не хочу пасти задних и быть на каком-то десятом месте.

Кир перехватывает мои руки и снова тянет к себе, в этот раз к губам, касается ими кожи и затем прижимает к груди.

— Я тебя услышал, — произносит четко, а моя ладонь считывает размеренное сердцебиение. Слышится шорох одежды, скрип кровати. Архангельский встает и медленно опускается передо колени, укладывая голову на мои ноги. Второй рукой я касаюсь спутанных волос, прикрываю глаза и пытаюсь словить хоть какой-то дзен.

— Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. Давай уедем. Выбирай страну.