Глава 26.

УВАЖАЕМЫЕ ЧИТАТЕЛИ, ПРОИЗОШЛА ПУТАННИЦА - МЫ ПРОПУСТИЛИ ГЛАВУ. О УЖАС! ВЕРНИТЕСЬ В ГЛАВУ 25 И ПЕРЕЧИТАЙТЕ! А ПОТОМ ЖДЕМ ВАС В ГЛАВЕ 26! ПОНЯТЬ, ПРОСТИТЬ)

Алена.

Я замираю, моргаю, чувствуя, как свинцовый холод страха сковал мои мышцы. Кулак Игоря, эта чудовищная, занесённая надо мной угроза, летит в мою сторону с отчаянной, животной силой, и я инстинктивно, покорно зажмуриваю глаза, готовясь к приговору . Жду удара, резкой, обжигающей боли, которая, казалось, должна была поставить последнюю, трагическую точку в этом витке нашего конфликта. Секунда тянется, в ней сосредоточилась вся безысходность последних месяцев, но... удара нет. Только свист рассекаемого воздуха, который внезапно обрывается, как перерезанная нить.

Я медленно, неверяще приоткрываю глаза.

Ладонь Игоря, замершая в миллиметрах от моего лица, находится в крепком, стальном захвате. Его запястье сжимает широкая, будто выкованная из корабельного железа, мужская рука.

Алексей. Он — мой спаситель. Он стоит прямо за Игорем, появившись, как ангел-хранитель, материализовавшийся из воздуха, без стука, без предупреждения. Глаза Лёши, обычно тёмно-серые, словно осеннее небо, сейчас почернели от неистовой, нечеловеческой ярости. Они пылают, как два уголька в погасшем костре, обдавая меня невидимым, но ощутимым жаром. Челюсть его сведена, губы плотно сжаты в тонкую линию, а весь его вид — угрюмый, гранитный, и абсолютно, пугающе злой. Он не произносит ни слова, но смотрит на Игоря с тем безмолвным, испепеляющим презрением, с каким, должно быть, смотрят на пойманного в ловушку мерзкого, ядовитого гада.

Игорь медленно, с трудом поворачивает голову, его багровое, искажённое безумным гневом лицо передёргивается. В его глазах — не только ярость, но и чистая, агонизирующая ненависть к преграде. Он дёргает рукой, напрягая каждый мускул, пытаясь вырваться из этой железной ловушки, но хватка Алексея неподвижна, как тиски.

— Ты, урод, кто такой?! — орёт Игорь, голос его срывается на фальцет. — Какого чёрта ты здесь забыл?! Отвали от меня, пока я тебя в асфальт не втоптал!

— Я здесь, потому что ты руки распускаешь, — голос Алексея низкий, хриплый, словно скрежет металла. Он говорит негромко, но это звучит, как рычание зверя, и каждое слово бьёт наотмашь. — Убери свою гнилую лапу. И не смей даже дышать в её сторону, пока я тут. Понял, мразь?

Он резко усиливает нажим на запястье, и Игорь издаёт не крик, а всхлип, полный боли и унижения. Его лицо, до этого налитое кровью, резко бледнеет.

— Ты охренел?! Отпусти меня, ублюдок! Я тебя сгною! Ты знаешь, чью собственность трогаешь?! — шипит Игорь, глядя на Лёшу с абсолютной, смертельной яростью. Его глаза — как горящие угли.

Алексей презрительно усмехается, кривя губы. В его глазах мелькает что-то хищное, далёкое от человеческого милосердия.

— Мне, Игорь, глубоко насрать, кто ты, — каждое слово цедит, как яд, проникающий под кожу. — Я вижу только жалкое, обосравшееся чмо, которое решило ударить женщину. А ты... ты уже отработанный материал.

Резким, мощным движением, которое, я уверена, повредило Игорю сухожилия, Алексей выкручивает его руку и отшвыривает прочь, как грязную ветошь. Игорь, как марионетка, чьи нити оборваны, спотыкается о кресло. Он быстро, не оглядываясь, мчится к выходу.

— Я тебя, сука, найду! Я вас обоих на куски порежу! — кричит он из коридора, его голос срывается в бешеный, бессильный вой, и грохот захлопнувшейся двери сотрясает стены кабинета.

Я опускаюсь обратно в кресло, чувствуя, как немеют ноги. Внутренняя дрожь, как неуправляемый ток, пробегает по телу. Руки трясутся так сильно, что я инстинктивно сжимаю их, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь удержать ускользающую реальность. Я смотрю на Алексея. Он стоит, тяжело, рвано дыша, но его ярость уже отступает, сменяясь холодной, почти механической собранностью.

Он подходит, молча, решительно отодвигает стул, что стоял перед моим столом, и садится напротив меня, положив руки на столешницу. Он смотрит на меня внимательно, в его глазах — сложная смесь беспокойства, защитной ярости и чего-то, что я не могу прочесть, но что наполняет меня неожиданным, обжигающим теплом.

— Ты в порядке? — спрашивает он тихо, его голос снова стал низким, бархатистым.

Я киваю, пытаясь улыбнуться, но губы слушаются плохо.

— Д-да. С-спасибо. Как ты... Как ты вообще оказался здесь, Лёш?

— Был внизу, — объясняет он коротко, не сводя с меня глаз, будто сканируя мою душу. — Ждал, пока закончатся совещания. Услышал крики. Мне твоя секретарша сказала, что твои утренние визиты... громкие. Я не поверил. — В его словах чувствуется горькая укоризна. — Я не мог не вмешаться.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и тут вспоминаю то, что должно было стать моей главной новостью, моей маленькой победой над этим мраком.

— Лёш, Миша... мой сын. Он дома. Моя свекровь его привезла. Он со мной. Он в безопасности, у Вики, с Артёмом.

Его лицо, до этого нахмуренное, чуть смягчается, и на губах появляется едва заметный намёк на улыбку, словно солнечный луч пробился сквозь грозовые тучи.

— Это уже победа, Алёнка. Большая, невероятная победа. Считай, что судьба дала тебе второй шанс. Используй его.

Я снова смотрю на свои дрожащие руки.

— Это так... страшно. Он хотел меня ударить. Я не узнаю его, Лёш. Он стал монстром. Я его больше не узнаю, — повторяю я, и голос срывается, хотя я сдерживаю слёзы. — А теперь, когда Миша вернулся, он будет ещё злее. Его самолюбие... его гордыня. Он не остановится, Лёш. Я это чувствую каждой клеточкой. Он разрушит всё, чтобы отомстить.

Алексей наклоняется вперёд, его глаза снова становятся серьёзными, пронзительными, как два сверла.

— Так и есть, Алёна. Он не остановится. И ты должна это понять, принять, как аксиому. Ты должна сделать так, чтобы он до тебя больше не добрался. И не только он…

Я смотрю на него, не понимая, и в голове мгновенно всё замирает, словно часы остановились. Воздух становится вязким.

— Как? Они все меня измотали. Сил нет.

— Я знаю только один вариант, ты готова к нему?