Глава 25.

Алена.

За окном раздаётся низкий гул автовозов, что грузят ту злополучную партию бракованных автомобилей, чьи двигатели предательски отказали, словно в насмешку над моей судьбой. Хотя бы эта проблема на стадии решения. Завод согласился провести экспертизу и минимизировать общие потери.

Экран ноутбука мерцает холодным светом, строки документов и таблицы кадровых перемен пляшут перед глазами, как призрачные тени в полумраке, а голова моя раскалывается, будто внутри бушует неукротимая буря, молнии которой пронзают виски, сея хаос и муку.

Боль пульсирует, как живое существо, гнездящееся в черепе, и я тру виски пальцами, пытаясь унять этот неумолимый ритм, но мысли разлетаются, как осенние листья под порывом ветра, не давая сосредоточиться на злосчастных цифрах и именах.

— Маша, — зову я секретаршу по интеркому, и голос мой хрипит, словно надтреснутый колокол, эхом отдаваясь в пустоте комнаты. — Принеси, пожалуйста, чашку зелёного чая и стакан воды.

Из сумочки, дрожащими пальцами, достаю таблетку обезболивающего, кладу её на стол, где она лежит, как крошечный спаситель.

Дверь открывается с лёгким скрипом, и Маша входит, неся поднос с чашкой, от которой поднимается ароматный пар, и стаканом воды, где отражается моё измождённое лицо.

Её глаза невольно скользят по экрану ноутбука, и она замирает, брови взлетают вверх.

— Алёна Сергеевна, вы готовите массовые кадровые изменения? — спрашивает она тихо, но в голосе сквозит удивление, смешанное с тревогой.

Я киваю, чувствуя, как боль в голове усиливается от каждого движения, словно молот бьёт по наковальне.

— Да, Маша. Вот по этим кандидатурам нужно подготовить документы. И позови их ко мне в кабинет. — Я указываю на список на экране, где имена сотрудников светятся. — И ещё… сообщи моему партнёру, что он должен освободить офис в течение десяти дней. Вывезти всё оборудование и документацию. Так же его сотрудники должны покинуть автосалоны.

Маша еле слышно охает, её рука замирает на подносе, но она кивает, записывая всё в ежедневник с той тщательностью, что напоминает о былых временах.

— Хорошо, я ему доложу, но… — говорит она.

Я поднимаю глаза, боль в голове вспыхивает ярче, И я начинаю злиться.

— Маша, я не пойму, ты мой сотрудник или его? — говорю я резко, и голос мой режет воздух, как острый клинок, рассекая тишину. — Доложишь? Это не доклад, это приказ! Ты на кого работаешь? Кто тебе платит зарплату?Чей ты сотрудник, а?

Она краснеет, опускает глаза.

— Конечно, ваш, Алёна Сергеевна. Я же с вами работаю ещё со времён, когда здесь сидел ваш отец, — её голос дрожит, но в нём искренность.

Я киваю, смягчаясь, но боль не даёт быть мягче, она грызёт, как голодный зверь.

— Всё, ты свободна. Выполняй указания.

Едва за Машей закрывается дверь, как она с грохотом распахивается снова, словно вихрь ворвался в комнату, и в кабинет влетает Марина.

Её лицо искажено яростью, глаза пылают, как раскалённые угли в адском пламени. Она начинает дикий скандал, голос её ревет, как бурная река, разливающаяся в половодье, эхом отдаваясь в коридорах, где наверняка уже прислушиваются любопытные уши. Позорище жуткое.

— Верни мне Артёма! Я тебя засужу, слышишь? Ты не имеешь права! — орёт она, размахивая руками, как фурия.

Я пытаюсь успокоить её сначала тихо, потому что скандалы в офисе порождают сплетни, что разрастаются, как злокачественные опухоли, отравляя всё вокруг.

— Марина, успокойся, пожалуйста. Давай поговорим нормально, без криков, — говорю я, поднимаясь из-за стола, но голова болит так, что мир плывёт перед глазами, как в тумане.

Но она не унимается, продолжает орать, как разъярённая львица, её голос эхом разносится по офису, сея хаос:

— Верни сына! Ты не имеешь права его забирать! Я мать, слышишь? Я тебя уничтожу!

Я чувствую, как терпение лопается, как перетянутая струна, и решаю предложить сделку, чтобы положить конец этому безумию, этому вихрю ярости, что грозит поглотить всё.

— Хорошо, Марина. Давай так: я оставлю тебе дом, а Артём будет жить со мной. Дом и твоё ежемесячное содержание в прежнем объёме. Но если ты захочешь вернуть себе сына, всё твоё содержание сокращается до минимума по закону, и из дома ты съезжаешь.

Марина замирает, её глаза сужаются, как у хищницы, оценивающей добычу, но после паузы она кивает, хотя и с ядом в голосе, что сочится, как змеиный яд.

— Ладно, — шипит она, но перед уходом бросает проклятия, как отравленные стрелы: — Чтоб тебе пусто было, Алёна! Ты ещё пожалеешь, сука!

Дверь хлопает, как громовой удар, и я растираю виски, боль в голове усиливается, разрывая череп на части. Я не успела даже таблетку выпить, чашка чая стоит нетронутой, а вода в стакане отражает моё бледное, измождённое лицо, как зеркало отчаяния.

Немного погодя в дверь опять стучат, и я вздрагиваю, как от электрического разряда, Игорь.

Он врывается, разъярённый, как раненый зверь в агонии, лицо его багрово, как закатное солнце в крови, глаза пылают адским пламенем, полным ненависти и безумия.

— Как ты посмела? Миша у тебя? Ты украла моего сына! — ревёт он, приближаясь ко мне, как хищник к жертве, и его слова, унижающие, раздирающие.

— Ты ничтожество, Алёна! Думаешь, ты справишься? Ты никто без меня, жалкая тварь, которая только и может, что пресмыкаться!

Я поднимаюсь, глядя ему в глаза, и боль в голове отступает перед решимостью, что вспыхивает внутри.

— Наше сотрудничество, так же как и брак, закончены, —отвечаю, игнорируя его выпады. — Освободи все автосалоны. По-хорошему подпиши документы на развод, что тебе пришлёт мой юрист.

Игорь звереет, его лицо искажается, как маска демона из преисподней, вены на шее вздуваются, как канаты, готовые лопнуть, он орёт, брызжа слюной, как ядовитая кобра:

— Ты с ума сошла? Я тебя уничтожу! Раздавлю, как червя! Ты пожалеешь о каждом дне, что осмелилась пойти против меня! — И он замахивается, кулак свистит в воздухе, как молот судьбы, готовый обрушиться на меня, его глаза как бездонные пропасти ярости, где нет места милосердию, только тьма и жажда разрушения.

Я замираю, сердце колотится, воздух в комнате сгущается, как перед грозой, и я чувствую, как страх смешивается с гневом, но не отступаю, стоя лицом к лицу с этим монстром, которого когда-то любила, а теперь вижу в истинном свете: как чудовище, вырвавшееся из цепей.