Глава 24

Алена.

Кто там? Игорь? Марина? Или кто-то, кто принесёт ещё больше боли? Хотя есть ли на этом свете еще такие люди…? Вика нажимает на кнопку и тяжелая калитка скрипит, открываясь.

Мы замираем, ахнув в унисон, как будто мир на миг остановился. Перед нами моя свекровь, а рядом с ней… Миша. Мой сын. Мой маленький, мой свет в этой бесконечной тьме.

— Умоляю, Вика, быстрее открывай калитку! — кричу я, и голос срывается, дрожит, как осенний лист на ветру.

Не думая, в чём была: в тапках и халате, я выбегаю на улицу, ноги скользят по мокрой траве, но я не замечаю холода. Падаю на колени перед Мишей, ловлю его в объятия, прижимаю к груди так крепко, будто кто-то может снова отнять его у меня.

— Мой маленький, как я скучала, малыш мой, Миша! — шепчу я, задыхаясь от слёз, целуя его тёплые щёчки, его лобик, его мягкие волосы, пахнущие детским шампунем.

Он плачет, цепляясь за меня маленькими пальчиками, и его слёзы смешиваются с моими, горячие и горькие,от тоски. Я зацеловываю его, не в силах остановиться, приговаривая:

— Мой хороший, мой родной, я здесь, я с тобой…

Я поднимаю глаза, всё ещё обнимая Мишу, и вижу свекровь, Нину Петровну. Она стоит чуть в стороне, её лицо, обычно строгое, как гранит, смягчено тенью печали. Она вытирает скупые слёзы платком, её пальцы дрожат, но она держится, как всегда, с достоинством. Вика, стоя рядом, первой нарушает тишину, её голос тёплый, но полный удивления.

— Спасибо, Нина Петровна, — говорит она тихо, а потом, спохватившись, добавляет: — Здравствуйте.

Вика смотрит на меня, на Мишу, потом снова на свекровь, и её глаза тоже блестят от слёз.

— Алёна, пойдёмте в дом, — говорит Вика, оглядываясь на небо, где тучи сгущаются, обещая дождь. — Холодно на улице, и дождь, видите, вот-вот начнётся.

Нина Петровна качает головой, её губы сжимаются в тонкую линию, но в глазах боль необъятная, которую она не умеет скрывать.

— Нет, девочки, я не могу, — отвечает она, и голос её дрожит, выдавая внутреннюю бурю. — Я… уехала, чтобы Мишу отдать. — Она замолкает, будто слова даются ей с трудом, и смотрит на меня, на сына, которого я всё ещё прижимаю к себе. — Игорь… он не знает.

Миша прижимается ко мне сильнее, его маленькое тельце тёплое, родное, и я глажу его по спине, не в силах оторвать взгляд от свекрови.

— Игорь не знает? — переспрашивает Вика, и в её голосе смесь изумления и тревоги. — Он же будет вне себя от злости!

А мне плевать на его реакцию! Теперь мой сын со мной и ничего не сможет меня пошатнуть от решений, что ждут меня.

Нина Петровна кивает, её глаза блестят, но она не отводит взгляд, как будто решилась на что-то необратимое.

— Я не узнаю своего сына, — говорит она тихо, почти шёпотом, и каждое слово падает, как камень в бездонный колодец. — Он… изменился. Стал чужим. Я не могла больше смотреть на тоскующего внука, на его глаза, полные слёз. Моё сердце этого не выдержало. — Она замолкает, вытирая ещё одну слезу, и её голос становится твёрже. — ДЕтей нельзя разлучать с матерями. Тем более… с любящими. А я… я решила уехать. Совсем.

— Нина Петровна, спасибо вам… Спасибо, что привезли Мишу, что не дали… — тараторю , потом резко замолкаю, подбирая слова, но свекровь поднимает руку, останавливая.

— Не надо, Алена, — говорит она, и её голос, как всегда, скуп на эмоции, но в нём чувствуется усталость, как будто она несёт на плечах груз не одной жизни. — Я сделала то, что должна была. Благодарить не стоит, девочка. — слегка улыбается, так грустно и печально, что мне не по себе становится.

Она смотрит на Мишу, потом вновь на меня и её глаза смягчаются, как будто в них загорается крошечный огонёк. Она делает шаг к калитке, но останавливается, поворачиваясь ко мне.

— Алёна, — говорит почти нежно, — береги сына. И себя. И… если ты не против, можно я буду звонить? Иногда?

Я киваю, слёзы текут по щекам, но я улыбаюсь, прижимая Мишу ещё крепче. Его тёплое дыхание на моей шее, как спасательный круг в бушующем море.

— Конечно, Нина Петровна, — отвечаю я, и голос дрожит от благодарности. — Вы себя берегите. Спасибо вам… Спасибо.

Она кивает, её губы сжимаются в слабой улыбке, и она поворачивается к дороге, где в темноте мигает фарами такси.

— Береги их, Виктория, это твоя семья. — бросает она напоследок, не оборачиваясь, и её слова растворяются в утреннем воздухе, как эхо. Она садится в машину, и такси медленно уезжает, оставляя за собой лишь яркий след фар.

Я стою, обнимая Мишу, его маленькое сердце бьётся у моего, и я чувствую, как жизнь возвращается ко мне, как будто кто-то вдохнул в меня воздух после долгого удушья. Вика кладёт руку мне на плечо, её пальцы тёплые, успокаивающие.

— Пойдём в дом, — шепчет она, и я киваю, поднимая Мишу на руки. Дождь начинает моросить, холодные капли падают на лицо, но мне всё равно. Мой сын со мной. И это — единственное, что сейчас имеет значение.