Глава 23.

Алена.

Дом Вики окутан ночной тишиной. Только ночники в коридоре мерцают мягким, приглушённым светом, отбрасывая длинные тени, что ползут по стенам.

Я выхожу из душа, пар ещё вьётся вокруг, но даже горячая вода не смывает эту ледяную корку боли, что сковала мою душу. Кожа пахнет лавандой от геля, который Вика оставила на полке, но этот аромат только усиливает мою тоску — он напоминает о тех вечерах, когда всё было просто и ясно, когда мир не рушился под ногами.

Я укладываюсь в кровать в комнате, которую Вика выделила мне. Простыни прохладные, но сон не идёт, ускользает, оставляя лишь жжение в глазах.

Я кручу в голове ситуацию с машинами, эти проклятые двигатели, что отказывают один за другим, словно нарочно подстроенные для моего краха.

Игорь… неужели он настолько меня ненавидит?

Эта мысль впивается в сознание и не дает покоя.

Последние месяцы у меня и так проблемы: задержки с поставками, споры с клиентами, финансовые ямы, что углубляются с каждым днём. А вдруг… вдруг все эти беды тоже его рук дело?

Осенение приходит, как молния в ночном небе, озаряя тьму: он не помогал, а наоборот, вставлял палки в колёса, подтачивал фундамент моего бизнеса, чтобы я рухнула, сломленная, и вернулась к нему на коленях.

Почему я не видела очевидного? Почему слепо доверяла, как ребёнок, верящий в сказки?

Господи, почему я не прислушалась к папе?

Его слова эхом отдаются в памяти: «Дочка, смотри в оба, сердце оно обманчиво».

Он говорил это с такой тихой грустью, с таким намёком в глазах, но я, как дурочка, влюбилась в Игоря с первого взгляда: в его чёрные глаза, в его уверенную улыбку, в то, как он заполнял пространство вокруг, словно был центром мироздания.

И всё, больше никого не видела, мир сузился до него одного, как будто любовь ослепила меня, завязав глаза шёлковой лентой иллюзий.

Почему?! Почему я не почувствовала подвоха? Что вообще происходит?

Моя жизнь, как разбитое зеркало, где каждый осколок отражает новое предательство, новую ложь.

А Артём… маленький Артёмка, мой брат, которого Марина родила так внезапно, мы ошарашены были новостью о её беременности. Если он действительно сын Игоря… То получается, мой брат – сын моего мужа? Эта мысль, невыносима. Стоит о ней подумать и в груди становится больно.

Как можно было в такую грязь макнуть всех своих близких? В эту трясину лжи, интриг, предательства, где любовь тонет, как в болоте, оставляя лишь гнилостный запах разложения.

Папа… он знал что-то или подозревал? Почему в завещании весь бизнес записан только на меня? Почему Артему и Марине причиталось только содержание и все?

Если подумать, то… папа знал!

Осознание приходит, как вихрь, сметающий всё на пути: он знал о связи Марины и Игоря, знал об Артёмке, но молчал. Почему? Почему не раскрыл мне глаза, не спас от этой ловушки? Почему позволил выйти замуж за Игоря, за этого предателя, который теперь разрушает всё, что мне дорого?

Слёзы текут по щекам, горячие, обжигая кожу, и я давлю рыдания в подушку, чтобы не разбудить никого в доме. Сердце колотится, как пойманная птица в клетке, рвётся на волю, но выхода нет.

Папа, почему ты молчал? Из жалости? Из страха меня ранить? Или думал, что я сама разберусь, как всегда учил: «Дочка, жизнь – это урок, и лучшие из них – болезненные». Но эта боль, как океан, поглощающий меня волнами, топящий в бездне отчаяния.

Я кручусь в постели и ночь кажется бесконечной, полной теней и вопросов без ответов. Завтра… завтра я найду силы встать, бороться, но сейчас, в этой темноте, я просто женщина, разбитая любовью, что обернулась ядом.

Утро приходит слишком быстро, серое и холодное. Я еле отрываю себя от подушки, тело тяжёлое, а глаза опухли от слёз и бессонницы.

Контрастный душ немного приводит в чувство: горячая вода смывает усталость, холодная – заставляет сердце биться быстрее, как будто напоминая, что я ещё жива.

Я натягиваю джинсы и свитер, волосы всё ещё влажные, цепляются за лицо, но я не трачу время на сушку.

На кухне уже пахнет кофе и чем-то вкусным. Вика стоит у плиты, ловко переворачивая сырники на сковороде. Рядом крутится Артёмка, его маленькие ручки старательно лепят неровные комочки теста.

Он смеётся, когда сырник плюхается на стол, и Вика ласково треплет его по голове. Они выглядят так уютно, так… нормально, что на миг я завидую этой простоте, которой у меня больше нет.

— Доброе утро, Алён, — говорит Вика, поворачиваясь ко мне с тёплой улыбкой. Её глаза, как всегда, видят больше, чем я хочу показать. — Кофе?

— Доброе, — отвечаю я, и голос хрипит, как старый граммофон. — Да, пожалуйста.

Артёмка замечает меня и с визгом бросается ко мне, обнимая за колени. Его ладошки цепляются за джинсы, а глаза сияют радостью. Он всегда так меня встречает, мой маленький брат, полный любви и доверия.

Но сегодня я смотрю на него иначе, пристально, с болезненным любопытством, ищу в его чертах что-то от Игоря. Его носик, его улыбка… есть ли в них что-то от моего мужа? Или это я схожу с ума, видя призраков там, где их нет?

Сердце сжимается, кусок в горло не лезет, но оттолкнуть Артёмку я не могу. Странно, да?

Может, любая женщина на моём месте отшатнулась бы, отгородилась от этой боли, но я… я не могу. Он мой брат, и точка. Тем более с его неадекватной матерью, которая предала меня так, как я и представить не могла.

— Алёнка, иди кушать! — щебечет Артёмка, тяня меня за руку к столу. Я улыбаюсь, хотя улыбка выходит кривой, и сажусь, позволяя ему положить мне на тарелку сырник, сметаны мне накладывает и поливает сырник сгущенкой.

Когда Артёмка, наевшись, убегает смотреть мультики, мы остаемся с Викой наедине. Она ставит передо мной кружку кофе, аромат которого кружит голову, и садится напротив, её взгляд серьёзный, как у врача перед сложным диагнозом.

— Ну, как всё вчера прошло? — спрашивает она, помешивая сахар в своей кружке. — Мы тебя не дождались, поздно было.

Я делаю глоток кофе, обжигающий язык, и коротко пересказываю вчерашний вечер: про Алексея, про его помощь с машинами, про то, что саботаж, скорее всего, дело рук Игоря.

Вика хмурится, её пальцы замирают на кружке. Она смотрит на меня с той решительностью, которая всегда делала её моим якорем.

— Алёна, надо быстрее подавать на развод, — говорит она твёрдо, как будто выносит приговор. — Сама ты его не одолеешь, он слишком хитёр. Сегодня же встретишься с юристом, подпишешь доверенность. И ещё… — Она делает паузу, будто взвешивая слова. — Пора менять охранное агентство в автосалонах. И, по возможности, часть персонала. А Игоря выпроваживай. Когда у вас с ним договор на сотрудничество заканчивается?

Договор. Я вспоминаю, как подписывала его с Игорем, как он уверял, что это «выгодно для нас обоих», что с отцом они планировали его продлить… Срок… да, через месяц! Он… он спешил усадить меня дома, сломать мой бизнес, чтобы я никуда не делась. Потому что через месяц я могу не подписать новый контракт, и тогда его автосервисы окажутся на улице, без моих салонов, без потока клиентов, которых я ему привожу. Он будет вынужден искать их сам, с нуля, а это крах для его бизнеса.

— Через месяц, — шепчу я, и голос дрожит от осознания. — Вика, он хотел меня подмять, чтобы я не посмела его выгнать…

Вика кивает, её глаза горят решимостью. Она кладёт руку на мою, и её тепло пробивается сквозь мою ледяную броню.

— Верно мыслишь, умница, — с гордостью говорит. — Сегодня же предупреди его, чтобы через месяц все цеха и офис были свободны.

— Да, и к новым машинам я его больше не подпущу.

Я чувствую, как решимость зажигается внутри, как маленький огонёк в темноте. Но тут в дверь внезапно звонят, резкий звук разрывает тишину. Мы с Викой переглядываемся, её брови взлетают вверх, а моё сердце замирает.

— Никого не жду, — говорит она, вставая, но в голосе её сквозит настороженность.

— Я с тобой, — говорю я, вставая следом. — Пойду посмотрю, кто это.