Глава 2. Наташа

"У Шурика тридцать восемь и пять" — голос воспитательницы осуждающе звенел в трубке, будто я лично виновата в его болезни.

Пришлось срочно сорваться с совещания, бросив на столе кипу документов, чтобы забрать его.

Наш лифт скрипел, медленно поднимаясь. Я взяла сына на руки, и он прилип ко мне всем телом — его пылающий лобик обжигал шею. Дыхание неровное, с хрипотцой.

— Мам... — губы, горячие от температуры, коснулись уха.

Я сжала его крепче, пальцы наткнулись на выпирающие рёбра.

Боже, когда он так исхудал? Вроде вчера ещё доедал свою порцию... Или неделю назад?

Воспитательница проводила нас тяжёлым укором:

— Он у вас... изменился. Не играет с детьми. На прогулке стоит у забора. Даже любимую кашу не ест.

Её взгляд кричал: "Что у вас дома творится?"

— Мам... — он прижался сильнее. — Папа сегодня со мной поиграет?

Сердце сжалось.

— Постарается, зайка.

Тихий всхлип утонул в моём воротнике. Он уже не верил.

— Потерпи немного, солнышко. Скоро всё будет, как раньше, — прошептала я, чувствуя, как его горячие пальчики впиваются мне в плечо.

— Раньше... — прошептал он, пытаясь вспомнить то самое "раньше", когда папа ещё приходил на утренники, когда они вместе строили крепость из подушек.

Узнаю эти шмыганья — так он делает, когда слёзы подступают, но он изо всех сил держится.

Лифт дёрнулся, замер на нашем этаже.

— Ты для папы — самый главный, — сказала я твёрже, чем нужно. — Он просто... ну очень занят.

Дверь в квартиру была приоткрыта.

Значит, Тим дома.

Я зашла, поставила Шурика, чтобы снять кроссовки. Его пальчики вяло скользнули по моей руке. Он едва стоял — весь горячий, слабый.

Тишина.

Только одинокий звук расстёгивающихся липучек.

И вдруг…

Женский стон.

Громкий, влажный, из нашей спальни.

Кровь ударила в виски так, что в глазах потемнело.

— Мам? — сын испуганно ухватился за мою руку.

— Всё в порядке, солнышко, — мой голос прозвучал неестественно громко.

Я нарочно грохнула дверью, крикнула в пустоту прихожей:

— Тим, мы пришли!

Мой муж. В нашей спальне. С другой.

Всё в груди сжалось так, что мир поплыл перед глазами.

Губы дрожали. Но я насильно растянула их в улыбке.

С трудом стянула детские кроссовки трясущимися руками. Пальцы не слушались, будто налитые свинцом.

Главное — чтобы сын ничего не понял.

Слёзы предательски подступили к глазам. Это был крах. Конец.

Шорох за дверью. Приглушённый смешок. Торопливые шаги.

Дверь спальни распахнулась.

Тим вышел, поправляя мятую футболку. За ним — блондинка в обтягивающем платье, с растрёпанными волосами и стёртой помадой.

Муж даже не смутился. Будто мы застали его за чашкой кофе, а не...

— О, — его губы растянулись в слащавой улыбке, — а вы чего так рано?

Его голос — фальшивая забота. Глаза — холодные, даже не удосужились выразить испуг.

В горле стоял ком, но я проглотила его вместе с криком. Не сейчас. Не при ребенке.

— У Шурика температура, забрала его из садика, — выдавила я, не отрываясь от его ледяных глаз. — Я же писала тебе. Не читал?

Я изо всех сил старалась сохранить спокойное выражение лица, чтобы не напугать сына.

— А... — Тим кивнул, впервые услышав об этом. — Я как раз заехал переодеться.

Девушка рядом с ним нервно кашлянула.

— Это Лиза. Коллега, — бросил он, жестом выгоняя её в коридор.

Блондинка выдавила улыбку:

— Привет. Мне уже... надо идти.

Она заспешила к выходу, хватаясь за сумочку, как за спасительный круг в море стыда.

Я не ответила. Хватило же наглости прийти в чужой дом.

— Ты заболел? — Тим потрепал Шурика по голове с наигранной нежностью, будто только сейчас разглядел его лихорадочный румянец.

Сын молча вжался в меня, словно пытаясь провалиться сквозь пол. Его маленькое тельце дрожало — не только от температуры. Дышал часто-часто — не понимал, но чувствовал: случилось плохое.

— Ему нужно прилечь, — мои пальцы лихорадочно впились в плечи сына. — После поговорим.

Тим закатил глаза, раздражённо вздохнув.

Я увела Шурика в комнату, уложила в постель.

Руки дрожали так, что я едва могла открыть флакон с лекарством. Каждый удар сердца отдавался в груди глухим эхом.

Выпив жаропонижающее, сын прикрыл глаза. Но когда я попыталась встать с его постели, тоненькие пальчики вцепились в меня с недетской силой.

— Мам... — его голос, хриплый от температуры, звучал неестественно взросло. — Кто эта тётя?

В груди кольнуло так, будто кто-то провернул нож.

— Просто... папина знакомая, зайка, — я снова солгала, и каждое слово оставляло во рту вкус пепла.

Он не поверил.

Видела по тому, как задрожала его нижняя губа, как он резко развернулся к стене, уткнувшись лицом в подушку, будто пытаясь исчезнуть.

Я вышла. Осторожно прикрыла дверь детской.

Тим наливал виски на кухне. Его пальцы — длинные, ухоженные — обхватили бокал с привычной лёгкостью, будто ничего не случилось.

Я не хотела скандала. Не хотела пугать сына ещё больше.

Лишь подошла и встала рядом, опершись на стол. Теперь он казался единственной твёрдой точкой в этом внезапно потерявшем устойчивость мире. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в висках — глухой, неровный, как барабанная дробь перед казнью.

— Ты привёл эту... в наш дом? — голос сорвался на хриплый шёпот, дравший горло.

— Нат, не раздувай. Мы просто обсуждали работу, — невозмутимо ответил Тим и вальяжно упал на стул, закинув ногу на ногу. Его равнодушие жгло под рёбрами раскалённой иглой.

— В нашей постели? — слова вырывались с трудом, будто кто-то сжимал мне горло. — А сын...

Он отхлебнул виски, даже бровью не повёл.

— Шурик ничего не понял.

— Он всё понял! — я еле сдержала крик, чувствуя, как слёзы подступают. — Он не ест! Воспитатель говорит, он молчит целыми днями!

Тим лениво поморщился.

— Нат, перестань. Он ребёнок, скоро всё забудет.

Я застыла, глядя на него.

И вдруг всё стало кристально ясно.

Отвращение подкатило к горлу, и я больше не могла выносить его присутствия.

— Тим. Мы разводимся. Тихо. Без скандалов. Завтра же я...

— Мам! — сдавленный крик из детской перебил меня.

Этот разговор вдруг стал неважным. Я бросилась обратно к сыну.

Шурик сжался в комочек, вцепившись в потрёпанного плюшевого динозавра. В детских глазах блестели слёзы.

Я опустилась на край кроватки, чувствуя, как дрожь от колен поднимается вверх, к сжатой челюсти.

— Да, малыш?

— Это… я виноват? — его шёпот резанул больнее ножа.

Сердце остановилось. В глазах защипало. Я сжала его горячие, липкие от слёз пальчики.

— Солнышко… Ты не виноват. Ты — самое драгоценное, что у меня есть. — Каждое слово приходилось выталкивать через ком в горле.

— Тогда почему... — он всхлипнул, и в этом звуке была вся детская вселенная, рухнувшая в одно мгновение.

Я не нашла слов.

Просто обняла его так крепко, будто могла впитать всю его боль.

Когда его дыхание наконец выровнялось, а пальчики разжали мою ладонь, я вышла...

Тим ждал на кухне. Перед ним — две кружки.

— Чай? — он подвинул одну в мою сторону.

Спокойно. Будто мы только что вернулись с прогулки.

Я сделала глоток — горький, странный привкус.

— Ты права, Наташ. Я изменился. — Его голос звучал чужим. — Хочешь развод? Получишь.

Облегчение ударило в грудь.

Тихий развод. Без стресса для сына.

— Но, — его глаза стали ледяными, — только когда я скажу.

Комната внезапно поплыла. Кружка выскользнула из рук.

— Что ты...

Тим наблюдал. Без эмоций. Без сожаления.

— Скоро всё поймёшь, — его голос растворился в нарастающем гуле в ушах.

Тьма накрыла меня тяжёлым покрывалом, унося в бездну.