Глава 3. Наташа

Я открыла глаза.

Голова раскалывалась — каждый удар пульса отдавался острой болью в висках. Язык прилип к пересохшему нёбу, словно во рту насыпали пепла.

В комнате царил полумрак. Который час?

— О, мамаша проснулась, — над ухом прозвучал скрипучий, чуждый голос.

Мир плыл перед глазами, как размытая акварель.

Незнакомая женщина рылась в моём холодильнике, её движения казались неестественно медленными, оставляя в воздухе тягучие следы.

Звуки доносились приглушённо:

Хлопок дверцы.

Шуршание упаковки.

Это кошмар. Этого не может быть.

Но когда я попыталась подняться, ноги подкосились.

Нет.

Это реальность.

Тело не слушалось — мышцы стали мягкими, бесполезными, как мокрая тряпка.

Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний:

"Я дала Шурику жаропонижающее..."

"Потом чай..."

"Тим подал мне чашку и..."

— Что... — Я попыталась приподняться. — Кто вы?!

Кровь стучала в висках так яростно, что казалось, её гул разносится по всей квартире.

— Органы опеки, дорогая, — её голос резал как лезвие, а глаза блестели ледяным блеском. — Проверяем условия содержания ребенка.

Тим стоял в дверном проёме, и от одного его вида по спине побежали мурашки. Я чувствовала себя мышкой в лапах кота — беспомощной, обречённой. Желудок сжался в комок, когда до меня дошло: это всё его рук дело.

— Ты... — язык прилип к пересохшему нёбу. — Где Шурик? Где мой сын?!

Я пыталась кричать, но голос звучал хрипло и тихо, будто сквозь вату. Как в тех кошмарах, когда кричишь изо всех сил, но звука нет.

Темнота поплыла перед глазами при мысли, что он сейчас один, испуганный, среди чужих людей.

Женщина окинула меня оценивающим взглядом, будто разглядывала подпорченный продукт на полке:

— А мать, судя по всему, в неадекватном состоянии.

Эти слова врезались как нож между рёбер.

Я машинально потрогала лицо — горячее, липкое от пота.

В животе похолодело.

Что же он мне подсунул?

Женщина методично рылась в моих кухонных шкафах, будто искала улики. Каждый щелчок дверцы отдавался болью в висках. За спиной монотонно бубнил мужской голос.

— Давно у ребёнка такие проблемы? — спросила женщина, будто читала по бумажке.

— Какие проблемы?! — наконец вырвался у меня настоящий, истошный крик.

Что они сделали с моим сыном, пока я была без сознания?!

— Мать не в курсе о состоянии ребёнка, — раздался за моей спиной тот же монотонный голос, будто диктофонная запись.

Я попыталась обернуться, но шея не слушалась.

Попыталась встать.

Оперлась на диван — руки подкосились.

Мир перевернулся.

Я очнулась в дверях детской, не помня, как здесь оказалась.

Шурик спал, его ресницы были влажными — плакал перед сном.

Он цел…

Невыносимая тяжесть спала с сердца, и ноги сами подкосились от облегчения.

Я подошла, дрожащей рукой проверила лоб — тепло, но не жар. Жаропонижающее еще работало.

Значит, в обмороке была недолго.

Тишина в комнате давила, словно я действительно застряла в кошмаре.

Умиротворенное личико сына одновременно успокаивало и пугало до дрожи:

"Они могут забрать его. Прямо сейчас. Пока я такая — слабая, с трясущимися руками, мутным взглядом и заплетающимся языком."

Тим стоял в дверях детской, расслабленно опершись о косяк, руки в карманах.

Его ухмылка резала больнее лезвия.

— Что... ты мне... подсыпал? — я подошла к нему, и комната закачалась, как палуба во время шторма.

Он усмехнулся, явно наслаждаясь моментом.

— Лучше подумай, как это выглядит со стороны.

Его голос донёсся сквозь ватную пелену, будто из-под воды.

Я не понимала.

Мысли путались, цеплялись за обрывки:

"Опека… проверка... неадекватная..."

На кухне кто-то громко стукнул по столу — женщина в пиджаке выставила перед собой папку, открыла её с театральным шумом.

— Гражданка, вы в состоянии отвечать на вопросы?

Я моргнула, пытаясь сосредоточиться на её лице, но зрение упрямо отказывалось подчиняться — контуры плыли, распадаясь на размытые пятна.

— Ты... ты вызвал их? — прошептала я Тиму, но голос предательски сорвался, превратившись в хрип.

Он вздохнул с преувеличенной скорбью, нарочито громко, для их ушей:

— Наташенька, да ты совсем не в порядке. Присядь, пожалуйста.

В груди что-то сжалось, стало тяжело дышать.

Они фиксировали всё.

Каждый мой шаг, нетвёрдый и неуверенный.

Каждое спотыкающееся слово.

Каждый взгляд, в котором читался чистый ужас.

— Они хоть настоящие?! — голос дрогнул, выдавая страх, который я так отчаянно пыталась скрыть.

Тим приподнял брови, изображая наигранное недоумение:

— А у тебя галлюцинации? — медленно оглядел комнату, будто проверяя. — Я их ТОЖЕ вижу, если что.

Я двинулась к женщине, цепляясь за стены, лишь бы не рухнуть на пол.

— По какому поводу этот визит?!

Она, не отрываясь от бумаг, ответила монотонно:

— Анонимная жалоба. Мы обязаны проверить.

— Кто?! Кто мог...

— Вам стоит объяснить своё состояние, — перебил мужчина, доставая из шкафа мои таблетки.

Я сжала кулаки, но даже в ярости ощущала лишь беспомощную слабость.

— Хотела бы я сама знать.

— Вот-вот… — мужчина усмехнулся, открывая следующий ящик.

— Почему вы обыскиваете мои вещи?! — голос дрожал от возмущения.

Женщина улыбнулась слащаво, без тени участия:

— Ваш супруг дал разрешение.

Я рванулась к Тиму, вцепившись в его рукав:

— Ты с ума сошёл?! Что за спектакль?!

Он наклонился, и его шёпот обжёг ухо:

— Испугалась? Есть что скрывать?

— Мне нечего бояться!

— А зря. — Его пальцы больно впились в моё плечо. — Представь, если бы они застали тебя... скажем, в компании посторонних мужчин. В нетрезвом состоянии. Или… если бы Шурику что-то угрожало. Что тогда?

Кровь буквально застыла в жилах.

— О чём ты вообще говоришь?! — прошипела я, чувствуя, как сознание проясняется.

— В таком случае, — он театрально вздохнул, изображая сочувствие, — после развода Шурик остался бы со мной. Как с более… стабильным родителем.

— Но его отец — Саша. А ты… даже по документам не отец!

— Зато могу им стать. Настоящего-то у него нет.

Он произнёс это с такой мерзкой усмешкой, что рука сама сжалась в кулак.

Настоящего…

Как же его не хватало сейчас.

Тишина.

Гул в ушах.

Я бросила взгляд на дверь детской, и сердце остановилось на мгновение.

— Ты... ты угрожаешь забрать у меня сына, если я подам на развод?

— Умничка, — он похлопал меня по плечу, будто поощряя дрессированное животное.

За его спиной незнакомцы методично перебирали мои вещи. Мужчина вертел в руках часы покойного мужа, оценивающе их разглядывая.

И впервые за семь лет я ощутила настоящий, первобытный страх. Тот, что пробуждает в глубине души слепую, неконтролируемую ярость.

Тим наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание, и медленно, растягивая слова, прошептал:

— Запомни. Развода не будет. Иначе... — он едва заметно кивнул в сторону опеки, — этот кошмар станет твоей повседневностью.

Мир всё ещё плыл перед глазами, но его слова отпечатались в сознании с пугающей чёткостью.

Даже если эти люди — не настоящие сотрудники опеки (а я почти уверена, что нет, ведь Тиму не нужен лишний шум), теперь я прекрасно понимала, на что он способен.

Он продолжил деловитым тоном:

— Для меня это будет отличный пиар. Героический отец спасает приёмного сына... — Его губы растянулись в улыбке. — Публика проглотит с восторгом. А ты...

Он не стал договаривать.

Не нужно.

Я и так всё поняла.

— Ублюдок, — выдохнула я, ощущая, как немеют кончики пальцев.

— Каков есть. — Он равнодушно пожал плечами. — Разве я требую многого? Скажи честно, я тиран? Поднимаю на вас руку? Нет. Наоборот — обеспечиваю, забочусь.

Его пальцы самодовольно поправили воротник рубашки.

— Продержимся столько, сколько потребуется для моей работы. Вчера я подписал серьезный контракт. Тебе ведь тоже выгодно, что я получаю эти деньги. Часть из них — твоя.

— Сколько? — мой голос едва слышно сорвался в шёпот.

— Год. Возможно, полтора. Разведёмся, когда я решу. — Его пальцы вновь впились в моё плечо. — А до тех пор, вы с сыном останетесь частью моего имиджа.

За его спиной женщина из "опеки" что-то усердно записывала. Мужчина тем временем изучал семейные фотографии.

— И запомни. — его голос превратился в низкий, угрожающий рык. — Попробуешь сбежать или устроишь какой-нибудь спектакль — найду везде. И…

Тим сжал кулак у моего лица.

Шурик. Мой мальчик. Теперь только я оставалась между ним и этим кошмаром.

— Думаешь, я позволю... — голос дрогнул, но внутри что-то затвердело, стало непоколебимым, — превратить моего ребёнка в декорацию для твоего шоу?

Тим наклонился еще ближе.

— Пока ещё твоего, — прошептал он, и в глазах мелькнул первобытный, хищный блеск. — Пока ещё.