Глава 20. Наташа

Поезд ритмично постукивал по рельсам.

Скоро подъезжаем.

Мой телефон замерцал новым уведомлением.

Соцсети кишат заголовками о лицемерии Светова:

"Лживый образ семьянина"

"С позором изгнан из шоу!"

"В долгах как в шелках"

"Со Световым разорвали все контракты"

И вдруг — свежее видео: “Новое лицо звезды”

На видео Тим — едва его узнала — пытается спрятаться от назойливой камеры. Ругается, матерится. Раздутое лицо, сломанный нос, заплывшие веки. Люди за кадром потешаются. Он убегает и прыгает в такси, которое тут же срывается с места.

Кто это сделал?

Спонсор? Или…

В памяти всплывает Дима. Вчера. Перрон. Его суровый взгляд.

— Мамочка? — сонный голосок вырвал меня из раздумий.

— Да, солнышко.

Шурик кривит сонное личико, потягивается. Поезд его убаюкал.

— Мы приехали?

— Почти.

Люди в купе зашевелились, стаскивают сумки с полок. Кто-то звякнул стаканом о подстаканник, проводница ворчит, собирая постельное.

— Уже скоро, — повторила я, наблюдая как за окнами проносились заборы и домики. — Нас уже ждут.

Такси свернуло с шумной дороги на знакомую узкую улочку. Я прижалась лбом к стеклу. Дом Сашиного детства. Все здесь как тогда, когда мы с ним были в последний раз.

Уютный двор — утопающий в зелени, с кривой яблоней, под которой когда-то мы с Сашей пили чай, смеясь над его детскими фотографиями. Небольшой дом с голубыми ставнями — точь-в-точь как в моих воспоминаниях. Крыльцо чуть покосилось от времени.

И у ворот — она.

Его мама.

Ветер трепал её седые волосы, собранные в небрежный пучок, а в глазах — нетерпение, радость, что-то щемящее.

Я вышла, открыла дверь такси, и Шурик выпрыгнул первым, озираясь с детским любопытством.

— Наташенька… — свекровь сделала шаг навстречу, и голос её дрогнул.

Я не успела ответить — она уже обнимала меня, крепко, по-матерински, и в этом объятии было столько тоски и нежности, что ком подкатил к горлу.

— Простите, что так редко… — начинаю я, но она качает головой.

— Ты приехала. Это главное.

Она отстранилась, смахнула слезу тыльной стороной ладони и тут же опустилась перед Шуриком.

— А это кто у нас такой большой? — голос её стал мягким, певучим, каким бывает только у бабушек.

Шурик смотрит на нее серьезно, потом вдруг улыбается своей детской, чуть кривоватой улыбкой — точь-в-точь как у Саши.

— Ты моя бабушка? — спрашивает он.

Она рассмеялась, но в этом смехе слышались слёзы.

— Да, родной. Я твоя бабушка.

И тут он неожиданно бросился к ней в объятия, прижался щекой к её плечу. Она замерла, будто боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, потом осторожно обняла его, закрыв глаза.

А за калиткой тихонько стоял Сашин отец, наблюдая за нами.

Высокий, чуть сутулый. С такими же, как у Саши, резкими скулами и густыми бровями, но уже седыми. С морщинами у глаз, которых раньше не было.

Он молчит, но в его взгляде — целая жизнь.

Шурик замечает его, отходит от бабушки и подходит медленно, осторожно, как будто чувствует что-то важное.

— Это деда? — спрашивает он, оборачиваясь ко мне.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Шурик вытягивает руку, как его учили знакомиться со взрослыми. Дедушка аккуратно берет ее ладошку кончиками пальцев. А замет опускается на одно колено, медленно, будто боится спугнуть, и вдруг — обхватывает внука руками, прижимает к груди.

— Сашка… — шепчет он.

Затем аккуратно встает, берет наши сумки, а бабушка уже тянет Шурика за руку:

— Пойдем, я пирог испекла. С вишней.

— А папа тоже любил вишневый? — спрашивает Шурик, и дедушка замирает на секунду.

— Очень, — отвечает она тихо.

И мы идем в дом.

Мы — те, кто продолжает жить, помнить, любить.