Глава 11.

* Тимур *

Десять грёбаных лет я жил с уверенностью, что она променяла меня на сытую, обеспеченную жизнь с папенькиным сынком Голубевым. Что я оказался для неё лишь временным увлечением, ошибкой молодости. Я ненавидел её, вытравливал из себя, убивался на тренировках, а потом с головой ушёл в бизнес, чтобы доказать – в первую очередь себе, – что я чего-то стою. И вот теперь она сидит здесь, в моей машине, и говорит, что всё было не так.

– Либо что, Вера? – мой голос прозвучал так хрипло, будто я наглотался битого стекла. – Что за условия?

Вера смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них было столько отчаяния, что мне захотелось прямо сейчас найти её отца и вышибить из него дух.

– Мне было восемнадцать! – наконец выдохнула она, словно оправдываясь. – У меня не было выбора. Я поверила отцу, когда он сказал, что ты даже не пытался меня искать. Что ты поигрался и слился при первых трудностях!

Я ударил кулаком по рулю так, что машина дёрнулась. Вера вздрогнула, но взгляда не отвела.

– А разве не так было? Ты же получил что хотел. А потом даже не пытался меня найти, – прошептала она.

Из меня будто весь воздух разом вышибли. «Получил что хотел».

Перед глазами вспыхнул тот вечер. Наша с матерью тесная двушка в хрущёвке, скрипучий диван в моей комнате, за окном — тёплый конец мая. Вера, робкая, смущённая до дрожи, в моей растянутой футболке.

Мать тогда уехала к сестре на выходные, квартира была в нашем распоряжении, но она всё равно дёргалась от каждого шороха в подъезде. Вспомнилось, как Вера цепенела, когда я расстёгивал её джинсы.

У меня были до неё женщины, но тогда меня самого трясло так, будто я впервые бабу видел. Я до одури боялся сделать ей больно, боялся всё запороть.

Волновался настолько, что вообще забыл про презерватив. Хотя приготовил его. Вспомнил только в самый последний момент. Тормозить было поздно. Я успел выйти из неё в последнюю секунду, кончив прямо себе в руку.

Вере тогда не понравилось. Ей было больно и страшно. Она тихо плакала, отвернувшись к стене с выцветшими обоями, а я сидел рядом и чувствовал себя полным долбоёбом. Идиотом, который всё испоганил.

Гладил её по спине, нёс какую-то чушь про то, что первый раз всегда комом, что дальше будет нормально.

Сколько раз потом я прокручивал в голове ту сцену, проклиная себя. Сколько раз думал: вот она, причина. Она поняла, какой я еблан и неумеха. Разочаровалась, испугалась и просто слилась к этому уроду Голубеву, у которого явно и с жильём, и с опытом всё было лучше. А сейчас, вспоминая ту неловкость, я почти выл от осознания, что будь у меня тогда мозги тридцатилетнего мужика, всё было бы иначе. Я бы сделал всё по-другому. Без спешки. Нормально. И не отпустил её тогда. Надо был ос ней подняться и с отцом её поговорить.

Но время назад не отмотаешь.

Я сцепил зубы, загоняя эмоции подальше, и посмотрел ей в глаза.

– Нет, Вера, – ровно, контролируя каждое слово, произнёс я. – Я не сливался. Я пытался тебя найти. Я обзвонил всех твоих подруг, которых знал. Дежурил у вашего дома. Я не раз ловил твоего отца у подъезда, пытался с ним нормально поговорить, а он мне каждый раз твердил одно: что ты не хочешь меня видеть, просила передать, чтобы я отвалил, и что с Игорем у тебя теперь всё отлично. Даже фотки показывал, как вы вместе отдыхаете.

Вера медленно покачала головой, глядя куда-то сквозь меня. В её глазах была только глухая безысходность.

– Какая теперь разница? – её голос прозвучал едва различимо. – Это уже неважно, Тимур. Всё равно ничего не исправить.

Я смотрел на её поникшие плечи, и в голове начал складываться пазл. «Всё равно ничего не исправить».

Конец мая. Тот единственный раз, когда всё пошло наперекосяк. Два месяца лета, когда она просто исчезла. И если я, идиот, всё-таки не успел…

– Вера, – я подался вперёд, заставляя её посмотреть на меня. – Когда родился Даня?

Она вздрогнула, сжалась. Подняла на меня затравленный взгляд.

– Какая разница...

– Месяц, Вера. Скажи мне месяц.

Жилка на её шее забилась быстро-быстро. Она приоткрыла пересохшие губы, но звук не шёл.

– В феврале, – наконец выдохнула она, отворачиваясь. – В конце февраля.

Я тяжело откинулся на спинку сиденья, глядя в лобовое стекло. Июнь, июль... февраль. Девять месяцев. Девять грёбаных месяцев.

– Даня... – я не смог закончить фразу. Челюсти свело так, что заныли зубы. – Скажи мне правду. Даня мой?

Вера не ответила. Она медленно опустила руки и посмотрела куда-то сквозь лобовое стекло, напряжённая, как натянутая струна.

– Нет, – ответила она тихо. – Даня сын Игоря.

Я замер.

– Что ты сказала?

– Даня не твой сын.

Я смотрел на её профиль, на плотно сжатые губы, на побелевшие костяшки пальцев, которыми она вцепилась в свою сумку. Она врала. Нагло врала, как привыкла делать это, видимо, все последние десять лет.

– Врёшь, – произнёс я вслух.

Вера дёрнула плечом, но упрямо продолжала смотреть в окно.

– Я сказала правду. Даня родился недоношенным, Тимур.

– Да ты что? – я невесело усмехнулся. Злость начала вытеснять первоначальный шок. – И именно поэтому отец сослал тебя в глушь на два месяца? Из-за того, что ты залетела от перспективного мажора Голубева, о котором твои предки так мечтали? Зачем был весь этот цирк с изоляцией? Зачем отцу было врать мне, что ты просила меня отвалить, а тебе — что я слился?

Она промолчала. Только жилка на шее забилась ещё быстрее.

– Если бы ребёнок был от Игоря, – жёстко продолжил я, – твой отец прыгал бы до потолка от счастья. Вы бы тут же сыграли свадьбу, и никто бы тебя никуда не прятал.

– Мы и сыграли. Сразу, как я приехала из деревни.

Я покачал головой.

– Не верю я тебе, Вер. Совсем не верю. И это легко проверить. Достаточно сделать тест. Ты ведь и сама это знаешь. Просто понять не могу, зачем ты мне врёшь?