Глава 10

Мама

Маша

– Мария, ты почему так выглядишь? Ты что, пила вчера?

Мама встала на цыпочки и повела носом у моего лица. Я тем временем размотала шарф и села на банкетку, чтобы расстегнуть ботинки. Тянула время. Пусть мама лучше еще минуты две-три переживает из-за того, что старшая дочь якобы пьет.

Понимаю ее подозрения: выгляжу я, действительно так, будто прикладываюсь к бутылке. Или подцепила вирус гонконгского гриппа, который, если верить новостям, косит всех подряд этой осенью.

– Я просто устала, мам, - сказала я, поставив ботинки в специальный поддон.

– А разве ты не должна быть на работе? – подозрительно поинтересовалась мама. – Сегодня же что? Четверг…

– Мам, - я выпрямилась и взяла ее за руки. Качнула в воздухе. – Нам нужно поговорить.

Глаза мамы немедленно сделались круглыми и испуганными, как у мышонка. Она тихо охнула, выдернула худенькую лапку из моих ладоней и прижала к губам.

– Илоночка? Что-то с Илоной, да? Я так и знала! Так и знала, - запричитала она, тряся головой.

Бледно-рыжие волосы закачались пушистым облачком. На белой коже ярче выступили блеклые веснушки. Верный признак того, что мама нервничает. Вина навалилась мощной глыбой. Всю дорогу до маминого дома я торговалась с собой. Сказать - не сказать?

Конечно, можно было придумать отговорки, что Анечка занята, у нее дополнительные репетиции, а потому она не сможет в выходные по обыкновению прийти в гости. Но маму этим не проведешь. Она и позвонит внучке, и не поленится к нам приехать.

Решила сказать полуправду. О Косте, конечно, ни слова. Сочинила, как мне показалось, годную версию: банальный аппендицит. Сделали операцию. Звонить нельзя, потому что такие правила в отделении. А навещать нет смысла - скоро Анечку выпишут домой.

– Нет, мамуль, нет. С Илоной всё хорошо. Я только сегодня утром с ней разговаривала.

Мама пытливо всмотрелась мне в глаза – точно? Не обманываешь?

– Ох… ну слава Богу, - выдохнула она. – А то она столько работает, столько работает… Замученная вся, а здоровье слабенькое. Иммунитет на нуле. Помнишь, как она всё время болела?

Да, помню, как не помню, - усмехнулась про себя я. Только чаще это был градусник, нагретый на батарее, лишь бы не ходить на контрольную. Мне приходилось пропускать первые пары в институте, а то и весь день, потому что надо было ждать участковую.

Так было проще, чем нервировать мамино начальство. Что лекции? Лекции можно переписать, а вот остаться без премии – это катастрофа.

Мама засеменила на кухню, я следом. Устроилась в своем любимом уголке, постучала пальцем по клетке с Зефиркой. Морская свинка лениво приоткрыла глаз, проверяя, не достанется ли ей внеплановое угощение. Увидев, что нет, смешно пошурудила лапками и снова замерла.

– Мам… я не буду чай,- промямлила я, пытаясь прекратить ее хлопоты.

– Почему это? – высоко подняла она брови. – Не выдумывай.

И снова загремела посудой, захлопала дверцами шкафчиков, холодильником, вынимая сыр, масленку, паштет в баночке.

– Постный, - похвасталась мама. – Сама делала из авокадо, чечевицы, фасоли и баклажана. М-м-м, пальчики оближешь. А может рагу овощное погреть?

Я не выдержала и усадила ее за стол. Быстро налила себе чай, маме не предложила, знаю, что она привыкла говорить, пока я перекусываю и, набрав в грудь воздуха, начала:

– Мам, я сейчас из больницы, - и видя, как она снова округляет глаза, заторопилась. – Анюта в детской хирургии. Не пугайся! Банальный аппендицит. Вчера заболел живот, оказалась такая неприятность. Но уже всё в порядке! После выходных, думаю, отпустят домой.

Всю эту тираду я проговорила так бодро, что задрожали коленки. Силы испарились. Раз и нет больше. Будто капля воды упала на раскаленную сковородку.

– Я так и знала, - помолчав, обронила мама. – Это потому что ты отказываешься ей давать тыквенное масло по утрам. Всего одна чайная ложка и никаких проблем ни с паразитами, ни со шлаками, и иммунитет как повышает! Вот наверняка, Аня ела чипсы! Конечно, это от чипсов!

– Мама, Аня не есть чипсы. Она же будущая балерина.

Сказала и осеклась. Была бы балериной. Теперь уже никогда. Для того чтобы поступить в Академию балета здоровье должно быть идеальным. А тут серьезная травма.

– Надеюсь, ты Илоне ничего не сказала? А то она расстроится. Начнет переживать. Примчится опять, всё побросав. Помнишь, как тогда ко мне в больницу? У нее работа такая сложная. Виданое ли дело, столько задач в голове держать!

Я обреченно слушала, как мама поет дифирамбы сестре. Моя-то работа, конечно, простая. Обычная.

Ни обиды, ни злости не было. Привыкла. Так было всегда, с самого Илонкиного рождения. Мама никогда и не скрывала, что младшая дочь для нее самая-самая.

Однажды призналась, что специально выбрала такое красивое имя. Хотела сразу дочку выделить. И даже сбежавший дядя Валя не смог поколебать мамину полную и всепоглощающую любовь к Илоне.

Я не стала говорить маме, что никуда Илона не примчится, зачем лишний раз спорить? Снова вспомнила о найденном в машине медальоне. Когда я сказала о нем Илоне, она будто и не удивилась даже. А может, мамин подарок и не был столь важен. Не велика потеря, как говорится.

Сердце стянула жалость к маме, чуть не выплеснулась наружу. Помню, как она выбирала эскиз, договаривалась с именитым мастером и всё боялась, что Илоночке не понравится.

– С ее внешними данными давно бы могла выйти замуж и жить припеваючи за счет богатенького мужа, - по обыкновению сокрушалась мама.

Я снова не отреагировала на камень в свой огород. Эта тема тоже поднималась регулярно. Илона о своих мужчинах особо не откровенничала, но года два назад у нее был какой-то неудачный роман.

Ввалилась после ночного поезда к нам в квартиру и, размахивая бутылкой шампанского, начала кричать на весь дом, какие мужики твари. Хорошо, Анечка была у Костиных родителей. Размазывая тушь, Илона, сидела на кухне, посылала мужской пол по всем известному адресу и предрекала, что они еще пожалеют и приползут.

Из ее пьяных жалоб стало понятно, что она влюбилась в кого-то из московской интеллигенции. Той самой, настоящей, с папой-академиком, мамой из Консерватории и дедом-профессором. Той, чьи представители живут в сталинских высотках, имеют дачу в Переделкино, каждый день накрывают стол майсенским фарфором или, на худой конец, ИФЗ, сыплют цитатами, свободно изъясняются по-французски и запросто выпивают с уцелевшими представителями старой гвардии из числа актеров и музыкантов.

– К ним на завтрак Цискаридзе приходил, - икая, сообщила Илона.

А я, помню, расстроилась, что сестра не взяла автограф. Анютка бы до потолка прыгала.

И вот этот интеллигент в каком-то там колене Илону бросил. Прилюдно и некрасиво. Пригласил на день рождения и при всех озвучил. Сказал, что она никогда не дотянет до их уровня. Не обошлось, думаю, и без влияния родственников, которые сей спич одобрили. Такой моральной пощечины сестра пережить не смогла. Ее! Илону! И бросили?! Как блохастого котенка, которого сначала подобрали, отмыли, накормили, а потом вышвырнули?!

Протрезвев, утром Илона, как ни в чем не бывало, собралась и уехала. Больше об ее отношениях мне ничего известно не было. Поэтому мама и уверена, что Илонка одна как перст и единственная ее отрада – это работа.

Пока мама причитала, я мысленно вернулась к нашему утреннему разговору.

Новость об Анечке Илона восприняла очень спокойно. Хотя… Это же не ее ребенок.

– А Костя как? – спросила сестра. – Его теперь полиция не затаскает?

Я удивилась. Откуда она знает, что Аню сбил Костя? Кажется, я ничего не говорила.

– А… ты с чего взяла, что это он?

Пауза длилась всего несколько секунд, а затем раздался раздраженный вздох.

– Ну, ты даешь, систер, ты же сама сказала, что Аня попала под Костину машину.

Я нахмурилась. Сказала? Что-то я не помню… Но да, наверное, сказала. Я вообще в эти дни плохо соображаю.

Настолько плохо, что даже не заставила маму померить давление, как это делала всегда.