Глава 9

В понедельник вечером девочки снова приехали ко мне и решили остаться ночевать. Лика играла с Милашей на ковре в гостинной, а Аня зачитывала лучшие комментарии к видео, которое активно обсуждали в соцсетях. В основном те, где гнали на Настю и оправдывали меня.

— Ма, она закрыла комментарии на своей странице. Видать, достали, — хихикает Анна. — Так ей и надо.

— Папу от эфира отстранили. Это печально. Он же так и любит свою работу, — тяжело вздыхает Лика.

— Наша блаженная как всегда. Мало папка тебя подставил, да, — ругается Аня. — И несмотря на это ты по-прежнему с ним разговариваешь.

— Он мой папа! — обижается Лика. — И твой, между прочим, тоже.

— Только это не помешало ему трах...

— Ань, ну успокойся уже, — остановила ее.

— Я уже сто раз извинилась перед мамой. — А папу я тоже бросить не могу. Мне совесть не позволяет, он нас любил. Любит.

— А он почему-то о совести не думал.

— Девочки, — одно это слово, сказанное с нужной интонацией всегда действовало безотказно. Вот и сейчас я хочу сказать им, что нуждаюсь в их поддержке больше, чем когда-либо.

— Короче, мам, — Аня вновь смотрит в телефон, — ее называют разлучницей, шлюхой, цитата: “Понятно, как она попала в эти новости. Через постель, а этот…

Она замолкает, хмурится, прочищает горло.

— Что “этот”? — жду продолжения.

— “Этот Киров старый дурак, у которого через два года перестанет стоять и она перескочит на молодой ч…”

— Достаточно, — медленно выдыхаю через ноздри.

— Может, вина? — изогнув бровь, спрашивает Аня.

— Я в завязке. В меня уже не лезет.

— Тогда торт, — слезает с дивана и идет на кухню. Лика в этот момент смотрит ей вслед, поворачивает голову и жалобно говорит:

— Мам, прости еще раз.

Конечно, я не держу зла на родную ночь. Киров очень хорошо знает характеры детей и, видимо, был рад, что нарвался на милую Анжелику, а не на бунтарку Анну. Та бы еще из кафе мне позвонила. А Ликой он смог манипулировать и она поддалась. Что же он за человек?

Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. И это я не о своем муже, а о себе, потому что после отстранения Лёни от эфира, он внезапно стал интересен многим. Соцсети телеканала завалили сообщения “Куда делась звездная пара?” Все вдруг захотели на них посмотреть, комментировали сюжеты, в которых они появлялись ранее как дикторы. При этом писали, что “пара классная, свежая, видно, что влюбленная”.

Кто знает, может это была атака ботов, нанятых Леонидом или самим каналом. Возможно, пара действительно классная, иначе как объяснить то, что руководство канала быстро вернуло Кирова и его Настеньку в дневной и вечерний эфир, и как я узнала от коллег, которые мониторят телевизионные рейтинги, показатели “БТК” в дни выпусков Лёни, были космическими. Само собой, у него открылось второе дыхание.

Свою боль я прикрывала шипением в его адрес. Мне ошибочно казалось, что так я смогу возненавидеть его и навсегда вырвать из сердца. Но в процессе развода стало невыносимо его видеть.

Он смотрел на меня волком, как на злейшего врага. Это убивало, но я старалась держатся. Только ночами плакала в подушку. Все еще любила, все еще помнила годы, проведенные вместе. Но его пренебрежение, откровенное равнодушие и нежелание делить все поровну, просто вымораживало.

Мы делили дом, машины, квартиру, общий депозит и акции, которые покупал сам Киров. Он ведь лучше меня в этом разбирается. Но на переговорах Лёня встал в позу и заявил, что к инвестиционному портфелю я не имею отношения, поскольку он сам его формировал и единолично принимал решения по покупке и продаже акций.

Мы орали друг на друга за переговорным столом, наши адвокаты пытались нас утихомирить и договориться. Я же пристыдила его тем, что он скрыл от меня покупку недвижимости, которую записал на брата. С ним я, кстати, тоже перестала общаться, хотя он и приехал извиниться.

В итоге мы с Леонидом пришли к компромиссу. Мне достался дом, моя машина, половина накоплений и двадцать пять процентов от инвестиционного портфеля. Последним я признала заслугу Кирова в увеличении нашего благосостояния, но пожелала ему подтереться оставшимися семидесятью пятью. Он промолчал, но выглядел так, будто хочет меня убить.

Развод я не отмечала. Закрылась дома, сказала дочкам, что хочу побыть одна и раскопала старую VHS кассету с нашей свадьбой. Тогда Лёня попросил оператора с канала снять бракосочетание и банкет, который устроили нам наши родители. Это было бабье лето и так тепло, хорошо, солнечно. Я не хотела никаких фонариков, обручей и рюшечек, потому что была худющая и на мне все это не смотрелось. Поэтому я выбрала прямое классическое платье с длинными рукавами. А Лёнчик…ох, он был тоже худой, высокий и до безобразия красивый.

Перемотала видео и остановилась на нашем медленном танце под песню “Ах, какая женщина!” Леня что-то шепчет мне на ухо, а я смущаюсь и улыбаюсь. Это было будто в прошлой жизни и не с нами.

После развода прошло несколько недель, и я получила новый удар от бывшего мужа. В интернете появилось видео, как Леонид сделал предложение своей Настеньке.

Разумеется, я посмотрела.

Леонид с Настенькой сидели не за дикторским столом, а стояли у большой плазмы. Лёня сказал, что выпуск завершен, но перед тем как попрощаться, он хочет сделать заявление. Киров встал на одно колено, вытащил бархатную коробочку и открыл ее. На экране крупным планом появилось лицо Насти, которая от шока и радости зажала рот рукой. Потом показали кольцо с бриллиантом. Но окончательно меня добили его слова:

— Любимая, здесь началась наша с тобой история. Здесь же я хочу спросить тебя: “Ты выйдешь за меня?”

— Да! Да! Тысячу раз “Да”!

Она протянула свою руку и он надел ей кольцо на палец.

Я видела, как Лёня счастлив, но при этом пытается молодиться. И это выглядело нелепо. Он уже не мой любимый и понятный во всем Лёнчик. Пора навсегда его отпустить на все четыре стороны. Но так невыносимо больно по-прежнему. Весь этот период я ругалась с ним, но продолжала любить. И крутились в голове стихи Ахматовой, так некстати, так жестоко.

Приходи на меня посмотреть.

Приходи. Я живая. Мне больно.

Этих рук никому не согреть,

Эти губы сказали: «Довольно!»

Каждый вечер подносят к окну

Мое кресло. Я вижу дороги.

О, тебя ли, тебя ль упрекну

За последнюю горечь тревоги!

Не боюсь на земле ничего,

В задыханьях тяжелых бледнея.

Только ночи страшны оттого,

Что глаза твои вижу во сне я.