Глава 30

Антон

Три недели.

Двадцать один день, и её вещи всё ещё висят в шкафу. Я открываю его утром за рубашкой и чувствую, едва уловимо, почти призрачно, её запах. Лёгкий, свой, до боли знакомый. Я закрываю дверцу резче, чем нужно.

Я дал ей неделю, чтобы она одумалась. Успокоилась и все взвесила. Приняла единственно верное решение, это вернутся. Но она не желает идти на примирение. Что за упрямая женщина.

Злость теперь живет во мне на постоянной основе. Не горячая, не та, что вспыхивает ярко и внезапно гаснет. Она тихая, методичная, как угли под золой. Она греет изнутри и выжигает одновременно все нутро.

Я упустил Варю.

Это слово — упустил, не даёт мне покоя. Я не теряю. Я не упускаю. Я всегда знаю, где что лежит, где кто стоит, что будет через час и через сутки. Пятнадцать лет службы. Пятнадцать лет и вдруг собственная жена исчезает из-под носа, как будто её и не было.

Егор.

Я сжимаю челюсти так, что ломит в висках. Мы поговорили. По-мужски, без свидетелей, как и полагается. Его рожа после этого разговора выглядела не лучше моей. Но от этого не легче. Легче не стало ни на грамм. Потому что Варя всё равно не здесь. Всё равно у него. Я в этом уверен.

Мысль об этом, как раскалённый прут, загнанный глубоко под рёбра.

Я сижу за столом с нетронутым ужином, когда слышу звонок в дверь. Один раз, потом ещё. Лёгкий, мелодичный, не требовательный. Я уже знаю, кто это, раньше, чем встаю.

Знаю, что проигнорировать не получится. Она будет стоять до последнего, и ждать, когда я открою дверь. Раздраженно ругаюсь себе под нос. Сейчас совсем не вовремя.

Оксана стоит на пороге в приталенном платье, волосы распущены, на лице улыбка. Та самая, отрепетированная, с ямочками на щеках. В руках небольшая коробка, перевязанная красной лентой.

— Привет, — говорит она нараспев. — Ты один?

— Один.

— Тогда можно?

Она уже заходит. Я отступаю, потому что блокировать дверной проём означает разговор в коридоре, а разговор в коридоре означает соседей. Мне сейчас не нужны свидетели ни для чего.

— Что это? — киваю на коробку.

— Сюрприз. — Она улыбается шире. Идёт на кухню, как к себе домой, ставит коробку на стол. — Садись, Антош.

— Оксана. — В моём голосе предупреждение, она его слышит и игнорирует. — Мне сейчас не до сюрпризов. Серьёзно. Уходи.

— Одну минуту. — Она поднимает на меня глаза. В них что-то странное, похожее на азарт, волнение, что-то ещё, что я не успеваю прочитать. Потому что мне не до нее. — Одну минуту, и потом делай что хочешь.

Она сама тянет красную ленту. Медленно, с удовольствием. Она уже знает содержимое и понимает, что оно того стоит. Коробка открывается. Она запускает руку внутрь и достаёт… непонятный кусок пластмассы?

Какого черта! Что за дурацкое представление? Провожу рукой по лицу, чтобы скрыть свое раздражение.

Она протягивает мне его.

Я смотрю. Две полоски?

Тест на беременность?!

Две полоски!

Мозг обрабатывает это с задержкой. Я вижу предмет в её руке, вижу полоски, понимаю, что это, и всё равно не понимаю. Будто информация идёт по неправильному каналу и застревает где-то на полпути.

— Оксана... — начинаю я.

Она бросается на меня раньше, чем я заканчиваю предложение. Руки обвиваются вокруг моей шеи. Лёгкая, тёплая, пахнет своими духами. Теми самыми, приторно-цветочными и целует меня в щёку, в висок, в другую щёку, в губы. Быстро, захлёбываясь, как целуют от переполненного чувства, от которого некуда деться.

— Это ошибка, — говорю я.

Она отстраняется. Смотрит на меня с улыбкой, такой сияющей, невинной, почти детской.

— Нет. Я проверяла три раза, Антош. Три разных теста. — Она берёт мои руки в свои. — Ты же хотел ребёнка. – Она прикладывает мои ладони к своему животу. — Вот он и будет. Теперь тебе надо развестись, оформить всё...

— Стоп! — Я убираю руки, поднимаю их вверх. — Подожди.

— Что, подожди? — Улыбка чуть гаснет. — Антон, я беременна. От тебя.

— Я не планировал этого, — говорю я жёстко. — И жениться не собираюсь. У меня уже есть жена.

Тишина.

Я вижу, как меняется её лицо. Медленно, слой за слоем, как сходит штукатурка со старых стен. Сначала улыбка, её не стало. Потом тепло в глазах, бесследно ушло. Осталось что-то другое. Холодное. Острое. Настоящее, чего я раньше не замечал.

— Значит так, — говорит она тихо. Очень тихо. Голос уже другой. Без ямочек, без певучести, без всего того, что я привык от нее слышать. — Если ты на мне не женишься, я дойду до генерала. Лично. С документами, с датами, с медицинским заключением. Твои звёзды полетят так быстро, что ты не успеешь их поймать. Со службы попрут — это минимум. Я из тебя выжму всё, что положено по закону, и ещё немного сверху.

Она подбирает коробку. Ленту оставляет лежать на столе.

— Подумай, — говорит она, уже стоя в дверях. — Времени немного.

Дверь закрывается. Тихо. Аккуратно. Именно эта аккуратность, хуже всего.

Я стою посреди кухни и смотрю на красную ленту.

Ничего себе подарочек… судьбы, в которую, к слову, я не верю.

Еще час назад, я строил планы, как вернуть Варю. А сейчас могу все потерять из-за одной расчетливой истерички.

Три дня спустя меня вызывают к командиру.

Захожу в кабинет. Полковник Дмитренко сидит за столом, руки сложены перед собой в замок, лицо такое, что я сразу понимаю, разговор не про учения.

— Закрой дверь, — приказывает он.

Закрываю. Сажусь напротив.

— Значит так. — Он смотрит на меня без обиняков, в упор. — Мне донесли. В подробностях. Санчасть, медсестра, беременность. Это правда?

— Товарищ полковник...

— Да или нет? – чеканит он со сталью в голосе.

Пауза. Выбор невелик.

— Да.

Дмитренко шумно выдыхает через нос. Медленно, потому что он уже все решил, а теперь дает мне пару секунд, чтобы я осознал происходящее.

— Ты понимаешь, что она племянница Суркова? — произносит он раздельно. Почти по буквам. — Генерала Суркова. Ты это понимаешь?

Я понимаю. Именно сейчас, здесь, в этом кресле, я понимаю окончательно и бесповоротно то, во что я вляпался.

— Сурков уже знает. — Полковник встаёт, подходит к окну. — Он звонил мне сегодня утром. Разговор был короткий, но очень ёмкий. — Пауза. — Твоё назначение на следующую аттестацию под большим вопросом. Это, мягко говоря. Не мягко, ты влип по самые погоны, и вытаскивать тебя никто не побежит. Какого лешего, Антон, тебе жены мало, что ли? А-а-а… -- он не глядя махнул рукой в мою сторону.

Молчу. Не потому, что нечего сказать. А потому что всё, что можно сказать, уже бесполезно.

— Иди, — говорит Дмитренко. — Думай, как будешь из всего этого выпутываться.

Выхожу в коридор.

Стою у стены, чувствую холодный бетон через китель. За окном плац, там идёт построение, команды звучат чётко, ровно, привычно. Весь этот мир, который я строил пятнадцать лет, стоит сейчас на одной ноге над обрывом.

Из-за неё. Из-за красной ленты. Из-за двух полосок на тесте.

Я думаю о Варе.

О том, как она сидела на кухне с телефоном. Как заполняла форму заявления на развод. Как нажала «Отправить» и даже не позвонила. Просто нажала, и всё. Пять лет, и просто нажала.

Я злюсь на неё.

Но где-то глубже, в том месте, куда я давно запретил себе заглядывать, живёт другое чувство. Тихое. Некомфортное. Похожее на то, что испытываешь, когда проигрываешь партию, которую сам же и испортил.

Плац живёт своей жизнью.

А я стою у стены и понимаю одно — я попал.

По-настоящему, всерьёз, без запасного выхода.

И некого винить, кроме себя.