Глава 29

Егор приходит позже обычного.

Я уже начинаю беспокоиться. Смотрю на часы, потом в окно, потом снова на часы. Егор никогда не опаздывает без предупреждения. Это я тоже успела выучить за эти две недели. Поэтому, когда, наконец, слышу его шаги на лестнице, что-то внутри меня разжимается с облегчением. Три удара в дверь.

Открываю.

И замираю.

— Господи, — выдыхаю я.

Бровь рассечена. Не сильно, но кровь уже запеклась тёмной полосой к виску. Нижняя губа разбита, припухла с левой стороны. Он стоит прямо, плечи расправлены, но я вижу по тому, как он держит руку, по тому, как чуть медленнее обычного моргает, что устал. Физически, до самого своего предела.

— Егор. — Я тяну его за руку, не спрашиваю, не жду. — Иди сюда.

Он подчиняется без слов. Это само по себе говорит о многом. Егор, который никогда не подчиняется просто так, идёт за мной в ванную молча, как ребёнок, у которого кончились силы спорить.

Усаживаю его на край ванны. Открываю шкафчик, достаю аптечку. Беру пластырь, перекись, вату. Руки двигаются сами, но внутри всё ещё не успокоилось. Сердце стучит громче, чем нужно.

— Голову чуть назад, — говорю я.

Он откидывается. Смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде читается усталость, и что-то ещё, тихое, внимательное. Он следит за каждым моим движением. За тем, как я разворачиваю вату. За тем, как наклоняюсь ближе. За тем, как хмурю брови, осматривая место рассечение.

— Не глубоко, — говорю я, скорее себе. — Но некрасиво.

— Ничего страшного.

— Это я сама решу.

Касаюсь ватой с перекисью, и он чуть вздрагивает. Совсем едва, почти незаметно. Я так близко, что слышу его дыхание. Ровное, медленное, чуть тяжелее обычного. Чувствую тепло его кожи под пальцами, когда придерживаю бровь. Он не отводит взгляда. Смотрит на меня так, будто боится отвести взгляд и потерять меня, снова.

Я смущаюсь. Просто и неожиданно, как в шестнадцать лет. Тело реагирует раньше головы. Щёки теплеют, пальцы становятся чуть менее уверенными, и я злюсь на себя за это, потому что сейчас не время, и место неподходящее, и вообще.

— Губу покажи, — говорю я строго. Строго — это чтобы скрыть смущение.

Он чуть поворачивает голову. Губа рассечена меньше, но опухла заметно. Я осторожно промакиваю, и он не вздрагивает на этот раз. Просто смотрит. И это его молчаливое, неотрывное внимание хуже любых слов. Оно залезает мне под кожу, разливается там теплом. Добирается до самых потаенных мест, которые я старательно держу закрытыми.

— Что случилось? — спрашиваю я, наконец. Клею пластырь, разглаживаю края. Не смотрю на него. Избегаю его взгляда, потому что слишком проникновенно.

— Поговорил с Антоном, — говорит он спокойно. Слишком спокойно, для той ситуации, в которой он оказался по моей вине.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него секунду. И это самая длинная секунда в моей жизни.

— Выяснили кое-какие старые моменты.

Больше он не говорит ничего. И по лицу, по этой закрытой, каменной линии челюсти, я понимаю, что и не скажет. Что там было между ними, останется между ними. Мужское, своё, без деталей и объяснений. Я не спрашиваю. Просто убираю вату, закрываю перекись и смотрю на его лицо. Уже обработанное, с маленьким пластырем над бровью.

— Спасибо, — говорит он тихо.

— Не за что, — отвечаю я, и голос выходит мягче, чем я хотела.

В эту ночь он остаётся.

Не потому, что я прошу. Просто в какой-то момент мы оба понимаем, что ему незачем уходить, а мне незачем делать вид, что я хочу тишины. Он засыпает на диване, я слышу его дыхание сквозь приоткрытую дверь, ровное и спокойное, и впервые за долгое время сплю без счёта ударов сердца.

Утром его уже нет.

На столе стоит кофе. Ещё тёплый, накрытый блюдцем. Рядом записка, три слова, без подписи.

Позвони, если что.

Я смотрю на эти слова дольше, чем нужно, потом убираю записку в карман джинсов и открываю ноутбук.

Работа. Мне нужна работа. Своя, настоящая, не два урока в неделю с одобренными Антоном ученицами. Просматриваю вакансии, открываю несколько вкладок. Онлайн-школы, языковые курсы, частные объявления. Выписываю контакты, составляю короткое резюме, сосредотачиваюсь и впервые за долгое время чувствую что-то похожее на азарт. Тихий, осторожный, как первый росток после заморозков.

Телефон звонит неожиданно.

Незнакомый номер. Я смотрю на экран секунду и отвечаю без задней мысли.

И застываю.

— Варвара.

Голос Антона. Холодный, как лезвие. Стальной, отточенный, с той особенной интонацией, от которой у меня раньше немели мышцы на спине. От одного тона, каким он произнес мое имя, кровь в жилах замедляется.

— Какого хрена ты творишь? — произносит он тихо, и эта тишина страшнее крика. — Возвращайся. Я всё прощу. Слышишь? Всё.

— Что прощать, Антон? — отвечаю я. Мой голос ровный. Я сама удивляюсь этому. — Свои же собственные измены?

— Не начинай. — Металл в голосе становится острее. — Ты сейчас на эмоциях, ты не соображаешь, что делаешь. Это несерьёзно. Это истерика.

— Это заявление о разводе, — говорю я. — Официальное. Оно уже отправлено.

Пауза. Короткая, но я слышу, как за ней что-то меняется, давление нарастает.

— Варя, — голос становится другим, опаснее, с той особенной ноткой, когда он перестаёт сдерживаться. — Ты вообще понимаешь, что устраиваешь? Я не дам тебе развод. Я уже сказал. Забудь.

— Ты не можешь запретить мне развестись.

— Посмотрим, — цедит он. — Ты подумала о родителях хоть раз? Мать твоя переживает, отец не понимает ничего. Ты думаешь только о себе. Это эгоизм, Варя. Чистый, голый эгоизм, ломать семью из-за твоих фантазий.

Что-то во мне вспыхивает. Горячо, резко, словно на меня обрушилась лавина.

— Из-за фантазий? — повторяю я. — Антон, весь городок знал. Каждая женщина у каждого подъезда знала. Я слышала это в магазине, за спиной, вполголоса. Ты приходил домой с чужими духами на одежде и говорил мне, что это фантазии. И я молчала. Пять лет молчала. Но больше не буду.

— Ты не знаешь, о чём говоришь, — рявкает он, и вот теперь сдержанность слетает. — Я тащил на себе всё! Квартира, деньги, твоя жизнь в тепле и сытости — это всё я! А ты? Ты что сделала? Сидела и обижалась на слухи?

— Я была тебе женой, — говорю я тихо. — По-настоящему. Это ты не умел ценить.

— Варвара! — Голос срывается, впервые за весь разговор, и в этом срыве бешенство. — Ты вернёшься! Я тебе обещаю! Так или иначе! Найду сам и приволоку!

— Развод будет! — отвечаю я. — Согласен ты или нет.

И нажимаю отбой.

Сижу неподвижно. В ушах гудит. Руки мелко дрожат. Ладони вспотели. Но в голове все ясно. В груди не болит, не давит, как это было раньше. Наверно я просто устала от всего, и у меня просто нет сил на эмоции.

Есть только холодная, острая ясность. И страх. Тихий, ползучий, не за себя даже, а за то, что я не знаю, на что он способен. Антон не привык проигрывать. Антон не умеет отпускать.

Я смотрю в окно и думаю: зачем? Зачем ему это? Не из любви же? Не потому, что не может без меня? Тогда зачем?

И не нахожу ответа.

Только ромашки на подоконнике смотрят на меня белыми лепестками.

И записка в кармане греет ладонь сквозь ткань.