Глава 17. Лера

Лера.

Я обернулась. Александр стоял в нескольких шагах, вытирая волосы полотенцем. Он был высоким, на голову выше меня, и сложен не как гимнаст, а как человек, чья сила — прикладная, функциональная.

Широкие плечи, мощная грудная клетка, которую подчеркивала мокрая футболка. Руки с проступающими венами и целой картой мелких шрамов и царапин — следы работы, а не спортзала. Но при всей этой брутальности в нем не было ни капли грубости.

Его движения были спокойными, почти плавными. Он дышал часто, на его загорелой шее и плечах блестели капли воды, словно роса на скале после шторма.

Он смотрел на меня с неподдельным, профессиональным интересом. Не как на объект, а как на интересное явление. Его глаза, те самые светлые, с серо-зелеными вкраплениями, изучали меня без наглости, но с пристальным вниманием, с которым инженер вглядывается в сложный, но чертовски изящный механизм.

И вот тут со мной случилось что-то странное. Все напряжение дня, вся горечь от ссоры с Костей, от его взгляда, полного презрения, вся необходимость постоянно держать оборону и носить маску — вдруг вылились в одну абсолютно спонтанную, легкомысленную фразу. Я сказала это прежде, чем мозг успел меня остановить, словно кто-то внутри меня, давно запертый, наконец-то сорвал замок.

— Нет, — ответила я, и на моем лице сама собой расцвела улыбка. Широкая, почти беззаботная, какой не была, кажется, много лет. — Никакого мастерства. Я, наверное… в прошлой жизни была русалкой.

Повисла пауза. Его густые, темные брови поползли вверх, а в уголках его глаз собрались лучики морщинок, и в самой их глубине заплясали веселые, понимающие чертики. Он рассмеялся. Не громко, не для окружающих. Это был тихий, грудной, очень приятный смех, который, казалось, исходил из самой его сердцевины и грел, как солнце.

— Что ж, — сказал он, делая шаг ближе, но не нарушая моего личного пространства. Его присутствие не давило, не требовало отступить. Оно просто… занимало свое место. — Это самое убедительное и поэтичное объяснение, которое я когда-либо слышал. Приятно иметь дело с мифологическим персонажем, сошедшим со страниц для банального заплыва в городском бассейне. Александр.

«Боже, — пронеслось у меня в голове, — он говорит «поэтичное». Костя бы фыркнул и сказал бы что-то вроде «Бред сивой кобылы»».

— Лера, — ответила я, и к своему удивлению, уже не чувствовала ни тревоги, ни смущения. Была лишь странная, забытая легкость. Та самая, что приходит после честно сделанной работы, удачной шутки и понимания, что тебя не осудят за легкомыслие.

— Очень приятно, Лера-русалка, — он улыбнулся, и его лицо, обычно, наверное, сосредоточенное, преобразилось, стало моложе, открытее. В этой улыбке была какая-то мальчишеская непосредственность, совершенно не вязавшаяся с его внушительной статью. — Раз уж вы существо из иного, несомненно, более прекрасного мира, может, позволите смертному предложить вам чашечку кофе? В нашем, увы, земном и прозаическом баре, — он кивнул в сторону небольшого кафе при бассейне, и в его глазах читалось не ожидание, а просто искреннее предложение.

Я посмотрела на него. На этого незнакомого мужчину с мозолистыми, трудящимися руками и честным, прямым взглядом. На его простую, лишенную всякой надменности и позы улыбку. Это был не флирт. Это было… человеческое участие. Тот самый мост, который я, казалось, забыла, как строить. И после дня, полного лжи, тайн и ядовитых стрел, брошенных собственным мужем, это участие было мне нужно, как глоток свежего воздуха в затхлой пещере.

«А что, собственно, я теряю? — вдруг подумала я. — Полчаса пустой, ни к чему не обязывающей беседы? Страх, что Костя узнает? Так он уже отнял у меня столько, что полчаса моей жизни — это мелочь».

И я, нарушив все свои внутренние запреты, все правила осторожности, которые годами вбивал в меня муж, кивнула. Сначала медленно, будто проверяя саму себя, а потом — увереннее.

— Знаете, а почему бы и нет, — сказала я, и голос мой звучал спокойно. — Только, пожалуйста, не мороженое с водорослями. Я в этой, земной жизни, предпочитаю капучино. С двойной порцией того, что делает его таким бодрящим.

— Капучино с двойной порцией бодрости для русалки, — повторил он с деловой серьезностью, но глаза его смеялись. — Будет исполнено. Считайте, что это моя скромная дань уважения к вашему прошлому.

Он слегка коснулся моей спины, направляя к выходу из бассейна, — легкое, едва заметное прикосновение, скорее вежливый жест, чем что-либо еще. И снова — контраст. Костя всегда вел меня, властно зажимая мой локоть, демонстрируя собственность. Александр просто… сопровождал.

Мы шли по влажной плитке, и я ловила на себе его взгляд. Он не пялился, но я чувствовала, что он видит не просто женщину в купальнике. Он видел усталость в моих плечах, остаточное напряжение в уголках губ, но также и упрямую искру, которая, казалось, заинтересовала его. Он смотрел на меня как на человека. И после того, как годами я была лишь приложением, фоном, «женой Константина Журавского», это осознание было почти ошеломляющим.

«Он видит меня, — пронеслось в голове с щемящей ясностью. — Не ту, кем я должна быть, а ту, кто я есть. Или, по крайней мере, ту, кто я начинаю заново открывать».

И в этот момент, под звук собственных шагов и далекого плеска воды, я поняла, что это простое «почему бы и нет» было куда значительнее, чем просто согласие на кофе. Это был тихий, почти неслышный бунт. Первый шаг из тени обратно к свету.