Глава 22. Лера

Лера.

Чем ближе я подъезжала к дому, тем хуже становилось мое настроение. Тишина в доме была звенящей, почти физической. После бури, устроенной Катей, и слез Насти в своей комнате, которые, казалось, пропитали сами стены, наступило временное затишье.

Меня ждала записка от Кати со словами: "Я уехала на турбазу с друзьями!" и улыбающимся смайликом внизу листка.

И тишина в комнате Насти, что меня здорово напугала.

Я кинулась к телефону, набрала дочь, она тут же сняла трубку.

— Мама прости, но я переночую у Любы, так будет лучше. Не переживай я справлюсь, со мной уже все хорошо.

На следующий день я сидела в гостиной, пытаясь читать, но буквы расплывались перед глазами. Внутри все было перевернуто с ног на голову. Правда, которую я так долго собирала по крупицам, оказалась горше любой выдумки. И самый горький осадок оставляло предательство Елены. Подруги, почти сестры, которую я выбрала себе сама.

И тут резкий, настойчивый звонок в дверь прорезал тишину, заставив меня вздрогнуть. Сердце неприятно екнуло, неужели Костя вернулся, чтобы устроить очередной скандал? Но он никогда не звонил в свою собственную дверь, он открывал ее своим ключом.

Я подошла к глазку и замерла, потом отперла, на пороге стояла Елена. Но это была не та Елена, которую я знала — яркая, ухоженная, с громким смехом и уверенностью в каждом жесте. Передо мной была тень, женщина с серым, изможденным лицом, в котором заострились все черты. Ее обычно безупречно окрашенные в дорогом салоне и уложенные волосы сейчас были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались сухие всклоченные пряди. Она стояла, сгорбившись, в простом темном пальто, которое висело на ней мешком, подчеркивая похудевшие плечи.

Я медленно открыла шире дверь, приглашая жестом войти. Мы стояли и молча смотрели друг на друга. Воздух между нами был густым и тяжелым от всего невысказанного.

— Он… дома? — ее голос был хриплым шепотом, а глаза, красные от бессонницы и слез, лихорадочно бегали по коридору за моей спиной.

— Нет, — ответила я коротко, не отводя от нее взгляда. Мне не хотелось ее утешать или делать вид, что все в порядке.

И тогда с ней случилось что-то странное. Словно тетива, что держала ее все это время, лопнула. Она не вошла — она ринулась в дом, почти вбежала в гостиную, оборачиваясь по сторонам, словно боялась, что Костя выйдет из тени. Потом она схватила меня за руку — ее пальцы были ледяными и дрожали — и потащила за собой, в мою же спальню, как будто это было единственное безопасное место во всей вселенной.

— Лера… Лерка… — она захлебывалась словами и слезами, которые, наконец, хлынули из ее опухших глаз. — Прости меня! Ради Бога, прости! Я не знаю, с чего начать… Я не могу больше молчать!

Она упала на край моей кровати, сгорбившись, и закрыла лицо руками. Ее плечи тряслись. Я стояла перед ней, холодная и каменная внутри. Годы дружбы, доверия, смеха, поддержки — все это было растоптано. И теперь ее слезы вызывали во мне не жалость, а горькое, едкое разочарование.

— Простить тебя за что, Лена? — спросила я, и мой голос прозвучал отчужденно и ровно. — За то, что ты знала? За то, что молчала? Или за то, что была его сообщницей?

Она подняла на меня свое искаженное страданием лицо. — Я не была сообщницей! Я… я была в заложницах! В безвыходной ситуации! Я должна была спасти дочь! Ты должна, должна меня понять, понять…пожалуйста.

— Спасти от чего? — я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает старая добрая ярость. — От него? От моего мужа? И ты, моя лучшая подруга, вместо того чтобы прийти и предупредить меня, решила «спасать» свою дочь, подкладывая ее под моего мужа и разрушая мою семью? Отличный план, поздравляю, Лена, просто блестящий.

— Ты не понимаешь! — она в отчаянии вскинула руки. — Он… он все рассчитал! Это не просто связь, Лера! Это… ловушка! Когда я узнала, что Виола беременна… я чуть с ума не сошла. Я пришла к нему, стала кричать, требовать, чтобы он оставил ее. А он… — она сглотнула ком в горле, и ее глаза наполнились таким животным страхом, что мне стало не по себе. — Он достал папку с документами, с фотографиями, со всеми темными схемами моего Лёни. Он сказал, что, если я хоть слово пробубню, он не просто уничтожит его карьеру. Он посадит его в тюрьму. Надолго.

А Леонид он же не выдержит, я знаю, он… он может с собой что-то сделать. А Виола… он сказал, что сделает так, что ее имя будет втоптано в грязь, что она — юная соблазнительница, а он — жертва.

Ее жизнь была бы разрушена! А ребенка… — она зашлась в беззвучном рыдании, — ребенка он грозился отнять через суд, назвав ее неспособной матерью! У меня не было выбора, Лера! Никакого!

Она снова закрыла лицо руками и разрыдалась навзрыд. А я стояла и слушала, как последние пазлы с оглушительным грохотом встают на свои места. Горящая путевка, странная спешка со свадьбой, подарок…

Нет! Не просто подарок, а откуп за молчаливое согласие Елены. Это была не просто измена, это был циничный, хладнокровный шантаж. Он использовал свою любовницу как пешку, а мою подругу поставил на колени, наступив на ее материнский инстинкт. Он играл на самом святом и выиграл.

Я медленно опустилась на кровать рядом с ней. Во мне не было больше гнева, была пустота, заполненная леденящим ужасом от осознания, за какого монстра я вышла замуж. Я содрогнулась от мысли, что этого человека я когда-то любила.

— Он заставил тебя найти ей мужа, да? — тихо спросила я. — Ивана.

Елена кивнула, не поднимая головы. — Он сказал: «Найди подходящего лоха. Быстро». И я искала… я искала порядочного, доброго, светлого парня, который не причинил бы ей зла. Иван… он такой. Это я познакомила их, вроде бы случайно. Он любит ее. А она… — ее голос сорвался, — Виола не знает, что делать. Она в ужасе. Она и его боится, и тебя ненавидит за свое молчание, и себя ненавидит и меня, а я смотрю на это все и медленно схожу с ума.

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь ее всхлипываниями. Две женщины, сломленные одним мужчиной. Разными способами, но сломленные.

— Лера, — она подняла на меня умоляющий взгляд, полный слез. — Обещай мне одно. Обещай, что когда ты… когда ты все узнаешь, когда все это всплывет…, ты не будешь считать меня своим врагом.

Я знаю, что не имею права просить, но ты была мне подругой, почти сестрой. И несмотря ни на что… для меня ты ею и осталась. Я просто… я была матерью, которая пыталась спасти своего ребенка из пасти змея. Прости меня бога ради, Лера...

Лена снова зашлась в глухих рыданиях, уткнувшись лицом в подушку.

Я смотрела на нее, на эту разбитую, испуганную женщину, которая когда-то была моей опорой. Еще до тех времен, когда мы не были с ней замужними женщинами, когда делились всем что у нас было, живя в обшарпанной общаге.

И я поняла, что не могу ее ненавидеть. Презирать ее слабость — да, несомненно. Считать ее соучастницей — безусловно. Но врагом? Нет. Враг у нас был один и его имя было Константин Журавский...

Я не обняла ее, не стала говорить, что все в порядке, но я положила свою руку поверх ее холодных, дрожащих пальцев.

— Я не буду считать тебя врагом, Лена, — сказала я тихо, — но и сестрой ты мне больше не будешь. Слишком много было лжи, слишком много молчания. Ты сделала свой выбор, спасая дочь, а я сейчас делаю свой, спасая себя и Настю.

Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось горькое понимание. Это было прощание. Прощание с нашей дружбой, с нашим прошлым, с тем, что мы когда-то значили друг для друга.

Безвозвратно.

Она кивнула, медленно поднялась и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты. Я слышала, как хлопнула входная дверь.

Я осталась одна наедине с полной, оглушительной правдой и с пониманием, что войны теперь не избежать. И в этой войне не будет пленных, будет только победа или полное поражение. И я должна была победить, сделав это ради Насти, ради себя, ради всех, кого он сломал и растоптал.