Глава 26. Лера.

Лера. Случайный союзник

Жизнь в режиме ожидания — странное состояние. Ты идешь по улице, делаешь покупки, улыбаешься продавщице в цветочном магазине, а внутри — вакуум, натянутый, как струна, и ледяное спокойствие стратега, просчитывающего ходы.

Именно в таком состоянии я возвращалась из бутика, где купила Насте теплые носки — бессмысленная, бытовая покупка, которая вдруг показалась мне островком нормальности в бушующем море.

Я подходила к своему дому, как вдруг заметила у подъезда знакомую, но неожиданную здесь фигуру. Алексей Степанович, отец Ивана. Он стоял рядом со своим не новым, но чистым автомобилем, держа в руках картонную коробку. Он выглядел… потерянным. Его обычно спокойное, открытое лицо было осунувшимся, а в глазах читалась тревога и боль.

Увидев меня, он выпрямился, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Валерия Андреевна… Здравствуйте. Я, это… Ваня попросил передать кое-какие вещи Виоле. Документы там, книжки какие-то. Думал, вы ей передадите, раз она у вас крестница… — он говорил немного сбивчиво, избегая моего прямого взгляда в глаза.

Мы стояли друг напротив друга на холодном ветру — две чужие фигуры, связанные одной грязной, чудовищной историей. Он — отец обманутого парня. Я — жена обманщика. И между нами висело невысказанное знание, которое мы оба, казалось, чувствовали кожей.

— Конечно, Алексей Степанович, — я взяла у него коробку. Она была не тяжелой, но почему-то показалась мне грузом всей этой ситуации. — Проходите в дом, чаю хоть попьете, с дороги.

Он колебался, потом кивнул: «Разве что на минутку». Мы поднялись по крыльцу, я достала ключи, все никак не могла попасть в замочную скважину, потому что разнервничалась, наконец отперла и мы вошли в дом. Тишина и прохлада встретили нас, как всегда. Настя была на занятиях у художке, где был Костя мне было совершенно не интересно, главное, что его не было дома. Я поставила коробку в прихожей и повела его на кухню. Пока я грела чайник, он сидел за столом, молча рассматривая свои рабочие, грубые руки.

— Как Иван? — спросила я, ставя перед ним чашку. Невинный вопрос, который был всем, чем угодно, только не невинным.

Алексей Степанович тяжело вздохнул. Он поднял на меня взгляд, и в его честных, немного уставших глазах я увидела то же самое отражение боли, что носила в себе. — Сын-то мой… Не свой третий день уже. Ходит, как в воду опущенный. Не говорит толком, отмалчивается. Говорит, с Виолой что-то неладное, она все плачет, в больницу ее вот клали… А он рядом, как привязанный, и понять не может — что случилось-то? Любит он ее, дурак… — он покачал головой, и в его голосе прозвучала бездна отцовской боли. — А она… от него отдаляется, словно стена какая выросла между ними и ее не пробить.

Я молчала, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Я знала причину этой стены. Я держала в руках ниточки этой трагедии и не могла их разорвать, не разрушив все окончательно.

— Молодые… — неуверенно начала я, но он меня перебил.

— Не в молодости дело, Валерия Андреевна, — он посмотрел на меня прямо, и его взгляд был на удивление проницательным. — Я жизнь повидал. И людей. Чую я… чую, что тут дело не просто в ихних ссорах. И у вас… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — у вас, девушка, крест нелегкий. На лице все написано, я жизнь повидал и много видел, знаю о чем говорю.

Его простое, искреннее «девушка» в мои-то тридцать девять и после лет, проведенных в роли «супруги Константина Журавского», прозвучало как бальзам. Он видел не статус, не оболочку, а человека. Уставшего, израненного человека.

Я не смогла сдержаться. Слезы, которых я так тщательно избегала, подступили к глазам. Я отвернулась, делая вид, что поправляю штору. — Бывает всякое, Алексей Степанович, — прошептала я.

— Бывает, — согласился он тихо. — Мир-то, он не всегда справедливый, особенно к хорошим людям. Я вас не знаю хорошо, но по сыну сужу — вы человек правильный. Иван вас очень уважает и говорит, что вы к Виоле всегда по-доброму относились.

Он отпил глоток чая и поставил чашку с таким звонким стуком, что я вздрогнула. — Я вам вот что скажу, Валерия Андреевна, — его голос снова обрел твердость, ту самую, что бывает у людей, привыкших полагаться не на слова, а на дела. — Держитесь. Крепитесь, каким бы ни был груз — несите, потому что правда… она всегда одна. Вот как солнце. Ее не спрятать. А ложь… — он горько усмехнулся, — а у лжи много ног и они вечно путаются. Рано или поздно она сама о себя споткнется и грохнется. Это я вам по жизни говорю, а я давно на свете живу.

Его слова, такие простые и лишенные всякого пафоса, проникли в меня глубже, чем все умные заключения Романа Темирова. Это была не юридическая стратегия, а народная жизненная мудрость. Вера в некий высший порядок вещей, который я в суете своей войны почти утратила.

Мы допили чай в почти полном молчании, но это молчание было не неловким, а скорее… объединяющим. Два человека, сидящие по разные стороны баррикады, но видящие в друг друге не врага, а такого же пострадавшего.

Когда он уходил, он на пороге обернулся. — Вы крестная Виолы. И… вы рядом. Если что… если ей тяжело будет по-настоящему, вы не оставьте. Она, вроде, взрослая, а вся в себе, хрупкая. Иван не справится один, если что-то стрясется. А я… я далеко от них, в деревне живу. Да и сын не хочет меня тревожить, заботится обо мне.

В его просьбе не было никакого подвоха, только отеческая забота о девушке, которая причинила боль его сыну, но все равно оставалась для него чьим-то ребенком.

— Я не оставлю, Алексей Степанович, — пообещала я. И это было сказано искренне.

Дверь закрылась, и я осталась одна на кухне, держа в руках пустую чашку. Коробка с вещами для Виолы стояла в прихожей, как немой свидетель всей этой трагедии, но внутри у меня что-то переменилось. Легендарная фраза Алексея Степановича о правде и лжи отозвалась в душе тихим, но уверенным эхом.

«Правда всегда одна. А у лжи много ног, и они путаются».

Он был прав, Костя опутал себя такой паутиной лжи, что однажды должен был в ней запутаться. Моя задача — лишь подождать и в нужный момент указать на это следствию. Его собственная ложь его и погубит.

Эта встреча, короткая и на первый взгляд незначительная, дала мне нечто более важное, чем тактический совет. Она дала мне моральную опору, простую, как камень, и такую же прочную. Я была не одна в своей правоте, ее видели со стороны. Видел простой, мудрый человек, который не боялся назвать вещи своими именами.

Я подошла к окну и увидела, как его машина медленно отъезжает от подъезда. Ветер гнал по асфальту последние осенние листья, но теперь их хаотичный танец не казался мне символом беспорядка. Он напоминал мне о тех самых «ногах лжи», которые неизбежно споткнутся о суровый булыжник правды.

И впервые за долгое время я почувствовала не просто холодную решимость, а тихую, почти невесомую надежду, что очень скоро все наладится и моя жизнь в том числе.