Глава 28. Лера.

Лера. Виола или слабое звено

Ночь была беспросветной и тихой, такой тишиной, которая давит на уши, заставляя слышать биение собственного сердца. Я не спала, сон стал редким гостем в моей новой реальности, где каждый скрип в доме мог быть шагом угрозы, а каждое тиканье часов на стене — отсчетом до неизбежного взрыва.

Я сидела в кресле у окна в гостиной, укутавшись в плед, и смотрела на спящий город. Внутри царил тот самый стратегический холод, о котором говорил Роман. Я просчитывала ходы, как в шахматах, где фигурами были судьбы живых людей. И самым шатким, самым опасным звеном в этой расстановке была моя крестница — Виола.

Как будто мои мысли материализовались, в тишине разорвался вибрирующий звонок телефона. Он лежал на столе, и его экран в темноте вспыхнул ослепительно-белым пятном. Я вздрогнула, сердце замерло на долю секунды, потом забилось с бешеной силой. Кто в три часа ночи?.. Настя? Нет, она спит. Костя? Он лег на диване в своем кабинете, он бы точно не звонил.

Я подняла трубку. На экране — имя, которое я теперь читала с горькой усмешкой: «Елена». «Опять», — мелькнула мысль, но в голосе, который ворвался в трубку, не было ни вины, ни мольбы. В нем был чистый, животный ужас.

— Лера! Лерка, прости, ради Бога, что звоню так поздно! — Елена задыхалась, ее слова сбивались, перекрывая друг друга. Я слышала, как на фоне кто-то плачет — глухо, надрывно. — С Виолой… у нее… открылось кровотечение. Ночью, внезапно… Я вызвала скорую, мы в больнице! Ее положили, на сохранение…

Мой стратегический холод дал трещину. По спине пробежал ледяной озноб. Ребенок. Независимо от того, чей он и как был зачат, это была жизнь, и она была в опасности…

— Успокойся, дыши, — сказала я, и мой голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и твердо. Автоматически включился режим кризисного управления. — Говори четко и внятно. Что врачи говорят?

— Осложнения… — Елена всхлипнула. — Какие-то еще страшные слова… Резус-конфликт! У нее отрицательный, понимаешь? Отрицательный! А у ребенка… у него, наверное, его… — она не решалась произнести «от Кости». — Врачи говорят, угроза выкидыша огромная. И для нее опасно! Капельницы, уколы, полный покой… А она… она не может!

Елена разрыдалась, а на заднем плане, сквозь ее рыдания, все отчетливее слышался тонкий, истеричный голос Виолы: «Я не хочу! Отстаньте! Я умру!»

— Она в истерике, Лера, — Елена прошептала, прикрывая, видимо, трубку рукой. — Не просто плачет. У нее паника. Она кричит, что это наказание… наказание за все! За то, что обманывала Ивана, за то, что… за то, что связалась с ним! Она говорит, что умрет и это будет справедливо. Я не могу ее успокоить!

Я закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть всей этой чудовищной истории обрушивается на меня с новой силой. Маленькая, глупая, запуганная девочка, загнанная в угол ложью и шантажом взрослых.

И теперь ее собственное тело восстало против нее, против этой лжи, выставляя счет за содеянное самым жестоким образом.

— А он? — спросила я тихо, уже зная ответ. — Костя знает?

Рыдания Елены сменились приступом глухой, бессильной ярости.

— Знает! Я ему позвонила, как дура, думала, он поймет, что нужно оставить ее в покое! А он… — ее голос сорвался. — Он примчался сюда, как ураган! Требовал доступа к врачам, кричал, что они бездари, что он найдет лучших специалистов! Ему наплевать на Виолу, ты понимаешь? Ему важно только то, что она выносит ЕГО РЕБЕНКА! ЕГО НАСЛЕДНИКА! Он говорит «сохранить любой ценой», а какая ей цена, ему все равно! Она для него теперь всего лишь инкубатор, который барахлит!

Я представила эту картину. Стерильная больничная палата, плачущая, перепуганная Виола, изможденная Елена и он — Константин, в своем дорогом пальто, извергающий приказы, видящий в этой трагедии лишь угрозу своему имуществу, своей плоти и крови. Его одержимость перешла все границы.

— Он сейчас там? — уточнила я.

— В коридоре! Врачи его чуть не выгнали, но он звонит кому-то, «решает вопрос». Лера, я боюсь! Я боюсь, что он своим напором добьется чего-то, и ей станет хуже! Она при одном его виде забивается в угол, рыдает подушку и кричит! Она его боится теперь панически! Как я его выгоню? Чем?

В ее голосе звучало полное отчаяние человека, раздавленного между молотом болезни дочери и наковальней циничной силы.

— Елена, слушай меня внимательно, — начала я, заставляя свой голос звучать как сталь, хотя внутри все дрожало. — Ты — ее мать. Ты — ее законный представитель. Ты имеешь право не пускать кого бы то ни было в палату, если его присутствие вредит состоянию пациентки.

Скажи это врачам. Требуй. Он может решать вопросы с врачами через тебя. Прямо так и скажи: «Напрямую общение с пациенткой ему запрещено по медицинским показаниям». Они поддержат, их главная задача — сохранить беременность и жизнь матери, а не ублажать его самолюбие, даже за большие деньги.

— Он не послушает! — простонала Елена. — Тогда вызывай охрану клиники или полицию. Заявление о психическом насилии. У тебя есть свидетели — врачи, медсестры, которые видят реакцию Виолы. — Я говорила быстро, четко, выдавая ей инструкции, как алгоритм действий.

В этой ситуации моя холодная ярость оказалась полезнее ее горячей паники. — Твоя задача сейчас — создать вокруг Виолы защитный кокон. Никаких разговоров о нем, о прошлом, о вине. Только медицинские факты, покой и уверенность, что все будет хорошо. Она должна хотеть жить, а не ждать наказания и смерти.

Я слышала, как Елена на другом конце провода судорожно вздыхает, пытаясь взять себя в руки. — Ты права… Ты права. Я попробую. Ох, Лера… прости, что втянула тебя в это…

— Не сейчас, — отрезала я. — Сейчас спасай дочь. Держись, если что — звони и не бойся его. Ты сильнее, потому что ты на стороне жизни, а он… он на стороне своего больного эго.

Мы положили трубки. Я сидела в темноте, и пальцы мои все еще сжимали телефон так, что суставы заболели. В тишине снова зазвучало тиканье часов.

Тик-так. Тик-так. Отсчет времени для Виолы и ее ребенка. Отсчет до нового витка войны.

Стратегический холод вернулся, но теперь он был смешан с новой горечью. Я ненавидела Костью всей душой, но мысль о том, что невинный ребенок и сломленная девушка могут стать разменной монетой в нашей схватке, вызывала во мне тошноту.

Да! Я была готова уничтожить его финансово, морально, юридически, но не ценой чужой жизни.

Я подошла к окну, где-то там, в одной из больниц города, металась в лихорадке и страхе моя крестница. Ее тело боролось с последствиями выбора, который ей навязали, а ее мучитель, мой муж, бился в коридоре, чтобы сохранить свою «собственность».

И я поняла, что кризис с Виолой — это не просто слабое звено. Это мина замедленного действия под ногами у самого Кости. Его одержимость, его неконтролируемое поведение в больнице, его давление на Елену — все это новые улики.

Улики к картине его морального разложения, его опасности для окружающих. Это можно будет использовать, но сначала — нужно было помочь выжить, чтобы было что спасать, кроме праведного гнева.

Прошло больше двух часов, я подошла к окну, выглянула во двор, машины на парковке не было, поднялась по лестнице, взглянула на дверь в кабинет. Прислушалась, оттуда не доносилось ни звука.

Значит он был еще в больнице или скорее всего вернулся в свой офис, заливать свою злость виски… Последнее мне было неважно, его следующий ход был предсказуем, а мой — уже четко продуман.

Пока он пытался силой удержать то, что ускользало сквозь пальцы, я буду тихо собирать камни для его же собственной гибели. И первый камень — это свидетельство врача о том, как отец будущего ребенка довел его мать до истерики в реанимации.