Глава 39. Лера

Константин. Крах или начало конца.

Сознание возвращалось медленно, противно, как поднимающаяся со дна болотная тина. Сначала накрылв тупая, пульсирующая боль в висках, отдающая в глазницы, потом появилась сухость во рту, липкая и отвратительная, будто я всю ночь жевал старую газету. Я попытался открыть глаза, и яркий дневной свет, пробивавшийся сквозь щели штор, ударил по сетчатке, заставив взвыть от боли. Я застонал, прижал ладони к лицу и почувствовал под пальцами странную, стянутую кожу на лбу, что-то засохшее и жесткое. Я сел, вернее, с трудом оторвал спину от какого-то мягкого, но неудобного ложа. Диван. Мой кабинетный диван. В памяти мелькали черные провалы, обрывки, как обгоревшие пленки. Лера. Ее глаза, полные ненависти. Хрустальная пепельница. Вспышка белой боли. Темнота.

Я потрогал лоб. Там был пластырь, криво налепленный, возможно, мною же самим. Под ним торчала шишка размером с куриное яйцо. Стыд и ярость, горячие и густые, поднялись из желудка к горлу. Она ударила меня. МЕНЯ! Валерия, эта серая, послушная мышка, осмелилась поднять на меня руку! Я вскочил, голова закружилась, и я схватился за спинку кресла, чтобы не упасть. В комнате стоял мерзкий запах перегара, пота и чего-то еще… страха?

— Лера! — прохрипел я, вываливаясь из кабинета в коридор. Мой голос прозвучал глухо, одиноко, потерянно в огромной, беззвучной пустоте дома. — Лера, выйди сюда, блядь! Немедленно! Катя! Настя!

Тишина. Такая полная, такая гулкая, что в ушах зазвенело. Я прошелся по этажам, распахивая двери. Спальня. Постель не смята, на тумбочке лежали ее дурацкие часы с остановившимися стрелками.

Дальше комната Насти. Пусто. Холст на мольберте застыл с одним мазком синей краски, будто девочка сбежала посреди вдохновения. Комната Кати направо. Беспорядок, разбросанная одежда, пустой шкаф для чемоданов. На тумбочке одиноко лежали ключи от ее спортивной красной «Ауди», которую я купил на восемнадцатилетие.

Они уехали. Все. Бросили, сбежали как крысы с тонущего корабля, но мой корабль не тонул! Он был непотопляемым! Ледяная пустота стала заполняться кипящей, бешеной злобой. Они сбежали, испугавшись моей справедливой гнева. Хорошо. Отлично. Я покажу им. Верну их на коленях. Особенно Леру. Я сломаю ее. Я…

Внезапно в тишине оглушительно зазвонил телефон. Мой рабочий, отложенный где-то в кабинете. Я бросился на звук, споткнувшись о валявшуюся на полу ту же хрустальную пепельницу. Она покатилась, звякнув, но не разбилась. Проклятая вещь.

На экране горело имя: «Заместитель. Миронов».

— Что? — я рыкнул в трубку, не здороваясь.

— Константин Николаевич, — голос Миронова звучал странно, не почтительно, как всегда, а сдавленно, почти испуганно. — Вы… вы где? Вам срочно нужно в офис. Прямо сейчас.

— В чем дело? Говори.

— Не по телефону, Константин Николаевич. Здесь… тут люди. Из прокуратуры. И налоговая. И ещё какие-то. С проверкой. Внезапная. Они уже в бухгалтерии, все опечатывают. И… и к нам пришли письма от банков. Требуют срочных встреч по кредитным линиям. И партнеры звонят, «Северсталь-Инвест» отзывает свой залог по сделке с логистическим центром… Все рушится.

Слова сыпались, как камни, заваливая меня. Прокуратура? Налоговая? Внезапная проверка? Это невозможно. Я всех отстроил, всех купил! У меня везде свои люди! Анонимный сигнал? Кто? КТО ОСМЕЛИЛСЯ?

— Держи их! Не давай никуда лезть! Я через двадцать минут буду! — проорал я и бросил трубку.

Я помчался в душ, сдирая с себя вонючую одежду. Холодная вода немного прояснила голову, но не смогла смыть липкий страх, который начал подползать к сердцу. Анонимный сигнал. Лера. Ее угроза: «Твои схемы… они тоже носят». Эта стерва! Она не просто сбежала. Она нанесла удар первой. Юридический, подлый, в спину.

Дорога в офис промелькнула в какофонии гудков и моих собственных проклятий. Я влетел в здание, и меня встретила картина, от которой кровь ударила в голову. В холле, у лифтов, стояли люди в строгой, не нашей форме. С холодными, официальными лицами. Моя секретарша, Алевтина, бледная как полотно, пыталась что-то им говорить, жестикулируя. Увидев меня, она бросилась навстречу. — Константин Николаевич, они не слушают, они… — Молчать! — рявкнул я, отшвыривая ее в сторону. — Где Миронов? — В… в вашем кабинете с ними…

Мой кабинет. Мое святилище. Там сидели трое. Двое в пиджаках с бесстрастными лицами чиновников-исполнителей. И один — в моем кресле за моим столом. Он изучал какую-то папку. Миронов стоял у стены, бледный и похудевший за несколько часов.

— Константин Николаевич Журавский? — Человек в моем кресле поднял на меня глаза. Взгляд был ледяным, сканирующим. — Я старший следователь прокуратуры Гордеев. У нас есть санкция на проведение выездной проверки деятельности вашей компании по ряду статей. А также на изъятие документов. Вот постановление.

Он протянул бумагу. Я не взял. Я смотрел на него, и весь мир сузился до этого лица, до этого спокойного, неподкупного голоса.

— Это ошибка, — выдавил я. — Я знаю вашего начальника. Мы…

— Начальник отдела Кириллов вчера вечером был отстранен от должности, — перебил меня Гордеев, не меняя интонации. — В связи с начавшейся проверкой. Ваши звонки, Константин Николаевич, сейчас бесполезны. Рекомендую сосредоточиться на сотрудничестве и помочь следствию.

В этот момент зазвонил мой мобильный. Я вытащил его, чтобы выключить, но увидел имя на экране: «Банк ВТБ. Кредитный отдел. Смирнов». Я отвернулся и принял вызов, не в силах игнорировать.

— Журавский.

— Константин Николаевич, добрый день, — голос Смирнова был неестественно вежливым и жестким. — Мы вынуждены напомнить вам о просрочке по процентному платежу по кредитной линии № 457-К. А также уведомить, что в связи с поступившей в риск-менеджмент информацией о возможных финансовых нарушениях в вашей компании, мы приостанавливаем дальнейшее кредитование и требуем досрочного погашения всей суммы основного долга в течение трех рабочих дней. В противном случае мы будем вынуждены обратиться в суд и начать процедуру взыскания залога.

Я стоял, сжимая телефон так, что хрустнул его корпус. Три дня. Три дня, чтобы найти десятки миллионов. Это было невозможно.

— Вы с ума сошли, — прошипел я. — У нас договор! Вы не можете… — Можем, — сухо перебил Смирнов. — На основании пункта 7.4 договора, дающего нам право на досрочное истребование долга при возникновении существенных рисков. Информация от проверяющих органов — как раз такой риск. Ждем вашего ответа. Хорошего дня.

Он положил трубку. Я повернулся обратно к следователю. В кабинет вбежала заплаканная Алевтина.

— Константин Николаевич, на линии «Северсталь-Инвест», господин Волохов. Он требует немедленно говорить с вами, иначе они подают в арбитраж! — Константин Николаевич, — это Миронов, голос его дрожал. — Звонят поставщики бетона и металлоконструкций. Грозят остановить все поставки на объекты, если мы не перечислим долги за прошлый месяц. Работы на стройплощадках замирают. Для нас это чревато…

Телефон звонил снова. И снова. «Поставщик остекления». «Подрядчик по электрике». «Банк Альфа». Звонки сыпались, как град, каждый — с новым требованием, с новой угрозой. Это был хор, хор моих кредиторов и партнеров, который сливался в один оглушительный рев. Моя империя, которую я строил двадцать лет, рушилась на глазах, и я был бессилен ее остановить. Кто-то дернул за ниточку, и вся паутина взаимных обязательств, откатов, серых схем и притворного доверия затрещала по швам.

Я посмотрел на следователя Гордеева. Он наблюдал за мной, и в его глазах я прочел не злорадство, а… научный интерес. Как энтомолог наблюдает за редким насекомым, попавшим в банку. Я был экспонатом. Обреченным.

— Выйдите все, — хрипло сказал я. — Выйдите! Все, блядь, вон из моего кабинета!

Миронов и Алевтина бросились к двери. Следователь и его люди не спешили.

— Мы пока не закончили, Константин Николаевич.

— Я сказал, ВОН! Или я вас сам вышвырну! — я зарычал, и в голосе прозвучала такая неуправляемая ярость, что они, наконец, обменялись взглядами и неспешно поднялись.

— Мы продолжим завтра, — сказал Гордеев у двери. — И настоятельно рекомендуем не покидать город. Это в ваших же интересах…

Дверь закрылась. Я остался один. В тишине, которая теперь была не пустой, а густо наполненной призраками грядущего краха. Телефон снова зазвонил. Я сорвал его с базы и швырнул в стену. Он разлетелся на осколки. Наступила тишина. Сладкая, краткая тишина.

Я подошел к бару, налил виски. Рука тряслась, и я пролил половину на мрамор столешницы. Выпил. Ожог в горле был слабым утешением. Я снова налил. И снова.

К вечеру бутылка опустела. Я сидел в своем кресле, в темноте, глядя в окно на зажигающиеся огни города. Мой город, который вдруг стал мне враждебным. Я думал о Лере. О ее холодных глазах. О том, как она сказала: «Попробуй». Она попробовала и у нее получилось. Она, с помощью какого-то юриста и, возможно, того самого нищеброда-инженера, нашла слабое место и ударила. Точно, как в сердце.

Я думал о Кате. Уехала. Предала. Узнала, что папа больше не всемогущ, и сбежала.

О Насте. Молчаливой, чужой.

Я был один. Абсолютно, бесповоротно один. В этом огромном, дорогом, пустом доме, который скоро, возможно, отнимут банки. Страх, настоящий, животный страх, от которого сводит желудок и холодеют ладони, накрыл меня с головой. Я был как загнанный волк, которого окружили и отрезали все пути к отступлению.

Я допил последний стакан, встал, пошатнулся и повалился на диван. Темнота снова плыла на меня, но на этот раз желанная, черная, небывалая. Пьяное забытье. Единственное спасение.

Перед тем как отключиться, я прошептал в пустоту: — Лера… Я тебя… я тебя уничтожу… Я…

Но угроза прозвучала жалко, пусто, как детское «а вот придет папа». Папа больше не приходил. Папа был здесь. И он проигрывал. Впервые в жизни. И это было страшнее любой похмельной головной боли. Это был конец. Начало конца всего. Моя империя рушилась как карточный домик…