Глава 44. Лера.

Лера. У постели Виолы.

Покой на даче оказался хрупким, как первый ледок. Его разбил не крик, а всхлип — сдавленный, отчаянный, доносящийся из динамика моего телефона «Лера… Лер, ты слышишь? Прости… О, Боже, прости меня…»

Голос Елены, но это был не голос моей подруги — яркой, самоуверенной Лены. Это был голос затравленного, сломленного существа. Я сидела, застыв, сжимая телефон, пока Александр, сидевший напротив с книгой, медленно опускал её, насторожившись.

— Лена? Что случилось? Говори. — Он здесь… Костя… в больнице. Ворвался в палату. Виола… у неё началась истерика, давление подскочило, врачи говорят, ребёнка может не выносить… Я его не пустила, а он… он меня оттолкнул, я чуть не упала… Лера, он её убьёт! Он смотрит на неё как… — её голос перешёл в невнятное рыдание.

Ледяная волна прокатилась по спине. В голове вспыхнули картинки: испуганное лицо Виолы на свадьбе, её тонкий голосок за портьерой: «Я ношу ребёнка твоего отца…». И он, Костя, в своей слепой, собственнической ярости, готовый растоптать всё на пути.

— Ее снова положили? В какой ты больнице? — спросила я резко, уже вставая. — В Центральном роддоме, пятый этаж, восьмая палата … Лера, приезжай, пожалуйста. Он тебя хоть как-то… я не знаю… он тебя боится теперь или уважает… не знаю. Но только ты. Умоляю сможешь его остановить.

Я бросила взгляд на Александра. Он уже был на ногах, его лицо стало маской собранности.

— Лера, ключи от машины. Я повезу тебя, — сказал он твёрдо, без тени сомнения.

— Нет, Саша, там будет скандал, грязь… Тебя мы не должны в это втягивать ещё больше. — Лера, ты в таком состоянии за руль не сядешь. У тебя руки дрожат, — он мягко, но неоспоримо взял меня за запястье, и я ощутила лёгкую дрожь в своих пальцах. — Я довезу до больницы. Буду ждать в машине, но если что — один твой звонок…

В его глазах не было спора. Было решение и в этот миг это решение было единственной опорой в нарастающем хаосе. — Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как адреналин прочищает сознание. — Поехали.

Дорога промелькнула в нервном молчании. Александр вёл машину спокойно и быстро, его присутствие было тихим, но плотным щитом. У роддома, не дав мне опомниться, он остановил машину, повернулся ко мне. — Я здесь. У выхода. Неважно, сколько времени. Позвони, если понадоблюсь внутри.

Я кивнула, не в силах выговорить слова, и выскочила из машины. Холодный воздух больничного двора ударил в лицо, смешавшись с запахом антисептика и страха.

Пятый этаж. Длинный, ярко освещенный коридор, пахнущий лекарствами и тревогой. У двери восьмой палаты металась Елена. Её шикарное каре было растрепанно, тушь размазана, лицо искажено гримасой ужаса. — Лера! — она бросилась ко мне, цепляясь за руки. — Он внутри! Он не уходит! Врачи пытаются успокоить Виолу, а он стоит и смотрит!

Я отстранила её и резко распахнула дверь.

Картина ударила по нервам. Виола, бледная, как простыня, лежала на высокой койке, к руке ей был подключен капельницу. Её глаза, огромные от страха, были прикованы к фигуре у окна. К Константину.

Он стоял, прислонившись к подоконнику, в том же мятом костюме, что и в день нашего последнего разговора, но теперь он был ещё страшнее. Не яростным, а… мёртвым внутри. Его взгляд, пустой и при этом неотрывный, был устремлён на Виолу. Он не смотрел на её лицо. Он смотрел на её живот, скрытый одеялом.

— Константин, — голос мой прозвучал в гробовой тишине палаты чётко и холодно, как удар ножом о лёд, который дробят.

Он медленно повернул голову. Увидел меня. В его глазах ничего не дрогнуло …ни удивления, ни злости, просто взгляд.

— А, жена, — прохрипел он. — Приехала защищать свою крестницу? Или своего будущего пасынка? — Он горько, беззвучно усмехнулся.

В этот момент Виола всхлипнула. Лёгкий, жалобный звук, но он будто спустил курок. Костя сделал шаг к кровати. — Молчи и лежи, хватит орать и ныть. Ты носишь моего наследника. Ты сделаешь всё, чтобы он родился. Поняла?

Елена, которая проскочила за мной внутрь, бросилась между ним и кроватью. — Убирайся! — зашипела она, и в её голосе была уже не паника, а материнская ярость. — Ты её убьешь! Посмотри на неё! У неё давление за двести! Убирайся вон, тварь!

Он грубо, почти не глядя, оттолкнул её плечом. Елена отлетела к стене. Виола издала резкий, хриплый звук, начала задыхаться, хватая ртом воздух. Монитор у кровати запищал тревожно.

— Врача! — крикнула я, но медсестра уже вбегала в палату, отстраняя Костью. — Вам нужно выйти! Сейчас же! — её голос дрожал.

— Она носит моего наследника, — повторил Костя хриплым шёпотом, не обращая на неё внимания. — Я никуда не уйду. Я буду здесь, пока он не родится. Выделите мне отдельную палату, я заплачу.

Это было уже за гранью. За гранью разума, за гранью человеческого существа. Это была агония одержимости. Я вытащила телефон, одним движением набрала Александра. — Саша, пятый этаж, восьмая палата. Срочно. И охрану.

Минута показалась вечностью. Виоле делали укол, она затихала, но слёзы текли по её щекам беззвучно. Костя стоял как изваяние, игнорируя врачей. Елена рыдала в углу.

И тогда в дверях появился он. Александр. Не один. С ним были два крепких мужчины в форме больничной охраны и дежурный администратор. Он одним взглядом оценил обстановку, окинул взглядом меня, Виолу на койке, рыдающую Елену, и Константина.

— Этот мужчина угрожает покою и безопасности пациентки, — чётко и громко сказал Александр, обращаясь к администратору и указывая на Костю. — Его присутствие вызывает у больной острейший нервный срыв, что напрямую угрожает жизни плода. Прошу немедленно удалить его из палаты и запретить доступ в отделение.

— Вы кто такой? — обернулся к нему Костя, и в его гладах наконец вспыхнула знакомая, бешеная ярость. — Человек, который вызовет полицию, если вы не уйдёте сию секунду, — парировал Александр, не отводя взгляда. Его тон был ледяным, абсолютно официальным. — А также свидетель того, как вы только что толкнули женщину, — он кивнул на Елену.

Охрана сделала шаг вперёд. Костя окинул их взглядом, оценивая шансы. Его лицо исказилось презрением. — Жена и её новый кобель. Классика жанра. Ладно. — Он бросил последний взгляд на Виолу. — Но это ещё не конец. Ты моя. И он — мой, Костя ткнул пальцем в воздух, указав на живот.

Он позволил охране взять себя под локти и вывести из палаты. Александр быстро переговорил с администратором и врачом, показывая на меня: «Мать пациентки и его супруга. Они берут на себя ответственность и решение о допуске посетителей. Этого мужчину, — он указал в сторону удаляющегося Кости, — впредь не пускать. По всем правилам».

Когда суматоха улеглась, и врачи, дав Виоле успокоительное, вышли, в палате повисла тяжёлая, измождённая тишина. Виола, под действием лекарств, дремала. Елена, опустившись на стул, тихо плакала. Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё это время, начинает пробиваться наружу.

Тёплая, сильная рука легла на моё запястье. Александр. — Всё, — тихо сказал он. — Его не пустят. Я всё уладил с администрацией. Поедем.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Мы вышли. Он не спрашивал, не лез с расспросами. В лифте он просто взял мою руку в свою и крепко, уверенно сжал. Его молчание было красноречивее любых слов. «Я здесь. Ты не одна».

В машине я закрыла глаза, откинувшись на подголовник. Картины скандала проносились перед глазами. Пустой взгляд Кости. Истерика Виолы. Словно всё самое грязное, самое больное из моей прошлой жизни вырвалось наружу и догнало меня здесь, в стерильных больничных стенах.

Мы ехали не в город, а снова за город, на дачу. Он понимал, что сейчас мне нужна не четырёхстенная квартира, а это убежище.

Он разжёг камин, хотя в доме было и так тепло. Звук потрескивающих поленьев был успокаивающим. Потом исчез на кухне, откуда вскоре донёсся пряный, согревающий душу аромат глинтвейна — корица, гвоздика, апельсин. Он принёс две кружки, поставил одну передо мной.

— Выпей. Согреешься, тебе это нужно.

Пока я медленно потягивала тёплый, сладкий напиток, он наполнил ванну в небольшой, но уютной ванной комнате, капнув туда чего-то хвойного, пахнущего лесом и покоем. — Иди, отмокай. Всё плохое — смоется, — сказал он, проводя меня до двери. Его прикосновения были бережными, но в них не было намёка на что-то большее. Только забота.

Когда я вышла, обернувшись в большой, мягкий халат, с мокрыми волосами, он стоял у камина, уже в куртке. — Я поеду, — сказал он мягко. — Ты должна отдохнуть. Выспаться. Одной. Без меня. Пока.

Он подошёл, взял моё лицо в ладони. Его глаза были серьёзными и невероятно тёплыми. — Саша… — начала я, чувствуя, как внутри всё протестует против его ухода. Мне не хотелось оставаться одной со своими мыслями и призраками. — Тсс, — он положил палец мне на губы. — Я очень хочу остаться. Поверь, но не сейчас. Не после такого дня. У нас с тобой впереди целая жизнь, Лера, а сейчас тебе нужно просто прийти в себя. Отдохнуть и хорошенько выспаться.

Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, глубоко, с обещанием. В этом поцелуе была и страсть, и бесконечное терпение мужчины, которому я дорога. — Я заеду завтра утром со свежими булками и кофе, — улыбнулся он, проводя большим пальцем по моей щеке. — Дверь на ночь на замок изнутри. Спокойной ночи, моя храбрая.

Он вышел. Я заперла за ним дверь, как он просил, и прислонилась к ней лбом. Тишина дома обняла меня, но это была уже не пугающая тишина одиночества. Это была тишина безопасной гавани. Пахло глинтвейном, хвоей и… им. Его присутствием, которое осталось в стенах, в тепле камина, в заботливо приготовленной ванне.

Я подошла к окну. Его машины уже не было, но я знала, что он не уехал далеко. Завтра он вернётся, с булками и кофе и с тем самым будущим, которое он пообещал. И впервые за этот долгий, кошмарный день страх окончательно отступил, уступив место глубокой, всепроникающей усталости и тихому, несокрушимому чувству: я не одна. И завтра будет новый день. Наш день.