Глава 45. Лера.

Лера. Срыв Кати.

Машина Александра остановилась в сотне метров от нашего… от его Костиного дома. Я попросила об этом Сашу. Мне нужна была эта последняя прогулка по знакомой аллее, этот прощальный взгляд со стороны. Я должна была попрощаться с призраком.

Дом стоял в сумерках, огромный, темный, безжизненный. Ни в одном окне не горел свет. Он походил на роскошную гробницу. Я остановилась у чугунных ворот, которые когда-то выбирала с таким трепетом, веря, что за ними начнется наша сказка. Сейчас они были просто куском холодного металла.

В памяти всплыли картинки, яркие, как проклятие. Я вспомнила запах хвои и мандаринов, когда мы с девчонками наряжали елку в гостиной. Катя, маленькая, нарядная, требовала вешать шарик повыше. Настя, совсем крошка, с важным видом раздавала всем конфеты из своего фартучка. А Костя… Костя смеялся, подбрасывая Катю к потолку, а потом обнимал меня за талию и шептал на ухо что-то теплое, от чего щеки горели. Он пах тогда не коньяком и злобой, а морозом и… надеждой.

Я провела ладонью по холодному узору ворот. Возврата нет. Эти воспоминания были не моими. Они принадлежали другой женщине, глупой и счастливой, которая умерла, услышав за портьерой правду.

Глубоко вдохнув, я набрала код. Калитка открылась с тихим щелчком. Двор, ухоженный, подстриженный, пустой. Фонтан не работал, а на террасе уже дано никто не пил утренний кофе. Я шла по знакомой дорожке, и каждый шаг отдавался в душе глухим стуком закрывающейся двери.

Ключ повернулся в замке. В прихожей пахло пылью, затхлостью и дорогим паркетным лаком. Тишина была абсолютной, давящей. Я не включала свет внизу. Поднялась по лестнице, и ее ступени, по которым когда-то бегали детские ножки, теперь скрипели под моими каблуками.

Наша спальня. Вернее, его спальня теперь. Я включила свет. Всё было на местах, стерильно и выверено, как в музее. Скорее всего Костя заказал клининг, я не стала смотреть по сторонам.

Подошла к гардеробной, взяла с верхней полки большую дорожную сумку, которую не использовала годами. Я не собиралась забирать всё. Только самое необходимое, самое своё. Несколько свитеров, джинсы, белье, книги с тумбочки, те самые часы отца. Я складывала всё методично, без эмоций, как сапёр обезвреживает мину. Каждая вещь из этого дома была потенциально опасна — могла вызвать воспоминание, а за ним — боль. Я не могла себе этого позволить.

Работая, я прислушивалась к тишине. И она была нарушена. Сначала — отдаленный рокот двигателя, резкое торможение у ворот. Потом — голоса. Высокий, визгливый, раздраженный. Катин. И следом — тяжелые, неуверенные шаги по гравию. Его шаги.

Я замерла у двери гардеробной. Сердце заколотилось, но не от страха, а от брезгливого предчувствия. Я осторожно выглянула с верхней галереи вниз, в гостиную, которая тонула в полумраке.

Внизу зажегся свет. Он вошел первым. Шатаясь. Не снимая пальто. Он прошел прямо к бару, сгреб со стойки бутылку виски и налил в бокал полную стопку, не смешивая со льдом. Рука дрожала, и золотистая жидкость расплескалась на полированное дерево. Он выпил залпом, закашлялся.

Потом вошла Катя. Она была похожа на разъяренную птицу в ярком пуховике, с телефоном в руке.

— Пап! Ты видел?! Ты вообще в курсе, что происходит?!

Она тыкнула экраном в его сторону. Он медленно обернулся, его взгляд был мутным, не сфокусированным.

— Что? — хрипло спросил он.

— В новостях! Про наш холдинг! «Крах империи Журавского»! Так и говорят! У всех на работе об этом шепчутся! Мне позвонил директор курсов, спросил, правда ли, что у нас отзывают кредиты! Что я ему, дура, должна была сказать?!

Голос ее срывался на истерику. В нем не было прежней восторженности, игривого щебета. Был панический, животный страх. Страх потерять статус, обожание окружающих, тот постамент, на который ее вознес отец.

Костя молча налил еще. Выпил.

— Успокойся, Катюша. Времечко трудное. Прорвемся.

— Прорвемся?! — она фыркнула, и это был звук, полный презрения. — Ты смотришь на себя в зеркало? Ты бухой! И это в пять часов дня! Ты не на работе, ты здесь бухаешь, пока твоя «империя» разваливается! Ты все испортил! Все!

Он поставил бокал, обернулся к ней. В его гладах, налитых кровью, что-то дрогнуло. Не ярость, а что-то худшее.

— Ты… ты это мне так говоришь? — его голос был тихим, страшным. — Я все для тебя… Все, что у тебя есть…

— У меня ничего нет! — закричала она, и слезы брызнули из ее глаз. — У меня теперь отец — пьяница и банкрот! Мне стыдно! Стыдно, что я твоя дочь! Я хвасталась тобой, а ты… ты оказался пустышкой! Карточным домиком!

Она ударила его словами, как когда-то он бил меня. Точнее и больнее, потому что это была его плоть и кровь. Его единственное истинное поклонение. Его зеркало, которое вдруг показало ему не короля, а жалкого, проигравшегося шута.

Он замер. Казалось, даже дышать перестал. Его лицо стало серым, а голос дребезжащим.

— Катя… — он попытался сделать шаг к ней, протянул руку.

— Не подходи! — она отпрыгнула, как от прокаженного. — Ты невыносим! Вместо того чтобы принимать меры, что-то делать, ты тут пьешь и ноешь! Ты был для меня всем! Примером! А теперь… теперь я жалею, что я твоя родная дочь!

Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая, как гиря. Костя отшатнулся, будто от удара. Его рука упала. В его глазах, которые смотрели на Катю, было что-то окончательно сломленное. Последняя опора. Последний миф о себе только что рассыпалась в прах.

Я больше не могла это слушать. Я вернулась в спальню, застегнула сумку на молнию, еще раз окинула взглядом комнату. Ничего не забыла, ничего не хотела взять лишнего.

Я спустилась по лестнице, держа сумку в руке. Они стояли в гостиной, не замечая меня. Катя, всхлипывая, уткнулась в телефон. Костя стоял, прислонившись к бару, и смотрел в пустоту, в руке у него снова был полный бокал.

Я прошла мимо, к выходу. Мои шаги по паркету наконец заставили Катю поднять голову. Она увидела меня, сумку. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, может даже злорадство? Неважно. — Уезжаешь? — бросила она, и в голосе все еще дрожали слезы, но уже сквозила ее обычная ехидность. — Ну что ж, удачи в новой жизни, если она у тебя будет.

Я не ответила, а просто открыла тяжелую дверь и вышла в холодные сумерки. Словно вышла из склепа. Последнее, что я услышала, уже за порогом, был приглушенный, пьяный голос Кости:

— Заткнись… просто заткнись…

Александр ждал в машине, двигатель был заведен для тепла. Он увидел мое лицо, сумку в руке, и ничего не спросил. Просто вышел, взял мою ношу, убрал на заднее сиденье, открыл мне дверь.

— Поехали? — спросил он тихо. — Поехали, — кивнула я.

Машина тронулась. Я смотрела в боковое окно, как темный силуэт дома уменьшался, пока не скрылся за поворотом. Гробница осталась позади.

Мы ехали несколько минут в тишине, потом я, не оборачиваясь, сказала: — Она сказала ему, что жалеет, что она его родная дочь. Александр вздохнул. Не удивленно, а с пониманием всей глубины этой раны.

— Думаю, что для него это хуже любого банкротства.

— Да. И для нее тоже. Она разрубила последнюю связь, теперь она в свободном падении, а он… он в пропасти.

Александр какое-то время молчал, обдумывая.

— Этот конфликт, эта ненависть… они как открытый огонь в пороховом погребе, — сказал он наконец. — Он опасен для всех. Для нее самой в первую очередь. Она в отчаянии, и отчаяние это может толкнуть ее на что угодно. На новые пакости тебе или Насте или на попытку как-то «исправить» положение отца, вляпавшись во что-то еще похуже.

Я повернулась к нему. В его лице читалась не эмоция и готовность действовать. — Ты предлагаешь что-то? — Дай мне попробовать поговорить с ней, — сказал он. — Не как с твоей дочерью и не как с чьим-то ребенком, а как с испуганным, заблудившимся человеком, который теряет последние опоры и от этого становится опасным. Иногда голос со стороны, без всей этой истории обид и предательств, может достучаться. Я могу попробовать стать таким голосом. Не для примирения, а больше для того, чтобы снизить градус ее ненависти, а еще…чтобы она перестала видеть в тебе и в Насте врагов. Врага она уже назначила — своего отца. Этого с нее более чем достаточно.

Я смотрела на него. Он предлагал не войти в нашу семейную драму, а попытаться ее обезвредить, как инженер, изолирующий поврежденный, опасный узел, чтобы он не спалил всю систему.

— Она может нагрубить тебе. Вылить на тебя все свое разочарование.

— Я не из стекла, — он слегка улыбнулся. — А ее разочарование направлено не на меня. Я просто проводник, мне важно донести одну мысль о том, что ее жизнь — это ее жизнь. И рушить ее из-за чужого краха — глупо. У нее есть образование, голова на плечах. Пора начинать думать самой, а не быть чьим-то отражением.

В его словах была та самая железная логика, которая не оставляла места панике. Он не обещал чуда, он предлагал точечное вмешательство и стратегию. — Хорошо, — тихо согласилась я, чувствуя, как странное облегчение смешивается с остаточной горечью. — Попробуй, но будь осторожен. Она сейчас… как еж в стекловате.

— Понял, — кивнул он, и в его взгляде появилась сосредоточенная решимость нового «проекта». — Я найду способ связаться. Ненавязчиво, как взрослый со взрослым.

Машина свернула на знакомую дорогу к даче. К убежищу. К месту, где можно было перевести дух и позволить кому-то сильному и умному взять на себя часть этого непосильного груза. Я закрыла глаза. Образ темного дома таял, вытесняемый теплом от печки в машине и спокойной, уверенной энергетикой человека за рулем. Прошлое осталось там, в гробовой тишине роскошного склепа. И пусть оно там и остается. У меня теперь своя новая светлая жизнь.