Глава 19

Вера

Я смотрю на него и не понимаю. Как родной отец может так поступить со своим сыном?

Нет, даже не так. Как человек может быть настолько слеп, чтобы не видеть, что он сейчас делает? Шантажировать меня нашим сыном, который на протяжении большей части своей жизни вставал в шесть утра на тренировки, когда все спали. Который столько лет шел к своей мечте, по миллиметру, по крупице. Который сейчас там, за тысячу километров, пашет до седьмого пота, потому что верит, что, если выложиться на сто процентов, то всё получится.

А этот человек, его отец, сейчас готов взять и разнести эту мечту в щепки. Одним звонком. Ради чего? Ради своего спокойствия. Ради того, чтобы сохранить лицо перед восьмилетней девочкой, которая и так скоро всё узнает?

Злость поднимается откуда-то из живота. Горячая, обжигающая, как расплавленный металл. Она заполняет грудь, сжимает горло, пульсирует в висках. Я чувствую её вкус. Я никогда не знала, что злость бывает такой всепоглощающей. Что она может вытеснить страх, боль, отчаяние. Оставить только одно — желание уничтожить его. Стереть с лица земли за то, что он посмел даже подумать о таком.

— Не смей.

Он усмехается, достает телефон из кармана и крутит им в руке.

— Не смей что? — переспрашивает он, издевательски растягивая слова. — Защищать свои интересы?

— Ты разрушишь его жизнь, — говорю я, и каждое слово падает в тишину спальни тяжелым камнем. — Он не сможет сосредоточиться. Его мечта, к которой он шёл столько лет, рухнет в одну секунду. Из-за тебя. Из-за твоего эгоизма и трусости.

— А ты не разрушаешь нашу жизнь своим разводом? — он делает шаг ко мне, и теперь мы стоим друг напротив друга. — Почему я должен молчать, если ты собираешься разнести всё к чертям?

— Я? — я смотрю на него в упор, не отводя взгляда. — Это я разрушила семью? У тебя есть другая женщина, Матвей. Ребенок. Считай, что полноценная семья, в которой не хватает только тебя, так ответь мне на один-единственный вопрос. Зачем? Зачем тебе эта семья, если у тебя есть другая? Не проще ли тебе пойти к ним. Твоя любовница точно этого ждёт. Не зря же она заявилась в класс к нашей дочери. Чего ты боишься? За что ты ещё тут цепляешься?

— Слушай, оставь свои грандиозные размышления при себе, — он отмахивается, но я вижу, как дёргается его подбородок. Он что-то скрывает. Чего-то боится. Поэтому он здесь. — Я не ушёл из семьи, потому что моя семья — это вы.

Ложь. Это все ложь. Каждое его слово. Я вижу это по тому, как он каждый раз отводит взгляд в сторону. Старая привычка, которая всегда выдает его с головой. Здесь есть что-то другое.

— Мы больше не твоя семья. — говорю я тихо. — Ты можешь позвонить нашему сыну. Рассказать ему правду. Разрушить его будущее. Можешь сделать так, что он возненавидит тебя всем сердцем. Но не забывай, что он не дурак. Он не будет слепо верить каждому твоему слову. Ему уже достаточно лет, чтобы понять, кто на самом деле разрушил семью.

Матвей замирает. В его глазах пробегает тень. Сомнение? Страх? Я не знаю. Но я чувствую, что попала в самую точку.

— Ты думаешь, я блефую и не позвоню ему? — его голос становится тише, но от этого не мягче. — Я не блефую, Вера.

— А я и не говорю, что блефуешь, — пожимаю плечами. — Я говорю, что ты идиот, если не понимаешь последствий. Позвони. Прямо сейчас. Набери номер и расскажи сыну, что у него есть брат, которого ты скрывал девять лет. Расскажи, что ты сейчас шантажируешь его мать. Расскажи, что наш брак разрушен, потому что ты спал с другой. Давай. Я с удовольствием посмотрю, как ты будешь это делать.

Тишина. Густая, вязкая. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах мечутся тени. Он словно просчитывает варианты, ищет выход.

— Хорошо, — говорит он вдруг, и его голос звучит почти спокойно. — Я не буду звонить Диме. Не сегодня. Но не потому что ты пытаешься сейчас давить на мою совесть, а потому что я не хочу, чтобы он меня возненавидел за разрушенные мечты. Но это ничего не меняет, — продолжает он, и его губы растягиваются в той самой улыбке, от которой у меня всегда ёкало сердце. А теперь сводит скулы от омерзения. — А теперь скажи мне, куда ты пойдешь после того, как подашь на развод? К родителям? Что они тебе скажут, когда узнают, что ты рушишь семью из-за гордости? Что ты лишаешь детей полной семьи? Думаешь, одной с двумя детьми так легко в обществе?

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня что-то умирает. Вера в то, что он человек. Что в нём есть хоть капля совести.

Её нет. Абсолютно. Там пустота.

Я молчу. Смотрю на него и думаю о том, как я могла прожить с этим человеком столько лет. Как могла любить его. Как могла рожать от него детей.

В коридоре раздаётся шорох.

Мы оба замираем. Смотрим на дверь.

Слышим Анин голос. Она что-то говорит Егору, но слов не разобрать. Только интонации. Весёлые, беззаботные.

— Мам! — голос Ани звучит прямо за дверью.

Дверная ручка резко дёргается. Аня толкает дверь. Матвей не успевает среагировать, и она распахивается.

На мгновение я перестаю дышать.

— Мам, а мы можем проводить Егора, — говорит она. — Он до мамы не может дозвониться.

Я смотрю на неё и вижу, как её взгляд скользит по мне, потом по отцу, который стоит около меня.

— О, пап! А ты когда пришел?

— Недавно, Анют, — голос Матвея звучит ровно, даже ласково, но в нем сквозит напряжение. — Буквально пару минут назад зашёл.

— А-а, — тянет она, не совсем понимая, почему мы оба стоим в спальне как вкопанные, но не задаёт лишних вопросов. — Ладно. Я пойду пока собираться. Хотя, может, Егор сейчас дозвонится до мамы, и она его заберет. А-то она не отвечает. Егор, ты же попробуешь позвонить ей еще раз?

Тихие шаги. Затем Аня оборачивается. За её спиной с рюкзаком на плече стоит Егор. В одной руке стопка раскрасок, которые дала ему Аня. В другой ботинок, который он, судя по всему, собирался надеть. Он смотрит прямо на нас, и я вижу, как его лицо меняется.

Он открывает рот.

— Папа…