Глава 18

Матвей

Вера кладет руку на дверную ручку. Секунда и она выйдет в коридор, подойдет к детской, откроет дверь и одним ударом разнесет всю мою жизнь в щепки, которую я строил годами. Я вижу это так отчетливо, будто все уже случилось.

— Стоять, — говорю я жестко.

Голос режет воздух, как нож. Она замирает, но не оборачивается. Спина прямая, плечи развернуты. Она не боится. Это плохо. Испуганным человеком легче управлять, но Вера не из пугливых.

— Что еще? — бросает через плечо. Голос холодный.

— Ты действительно хочешь пойти сейчас в детскую, и начать объяснять восьмилетнему ребенку, что такое измена и внебрачные дети? — я подхожу ближе. — Готова смотреть в глаза дочери, когда она спросит, почему папа поступил именно так?

Она медленно поворачивается. В глазах арктическая стужа. Смотрит на меня, как на пустое место, которое вдруг заговорило.

— А ты готов смотреть в глаза сыну, который сидит в двадцати метрах отсюда, и делать вид, что он тебе никто? — отвечает она тихо, но каждое слово бьет под дых. — Готов молчать, пока твоя дочь считает его своим другом, даже не подозревая, что он тот, кто в скором времени окончательно отнимет у нее отца?

Я сжимаю челюсть до хруста.

— Я говорю не об этом, Вера. Я лишь прошу тебя об одном, — цежу сквозь зубы. — Заткнуть свои эмоции на один день. Двадцать четыре часа. Дай мне время решить вопрос без последствий для всех нас.

— Без последствий? — усмехается она. В глазах ни тени веселья. — У нас не получится без последствий. Не спустя девять лет лжи.

— Я прошу тебя не калечить детей, — я делаю шаг к ней. — Ты хочешь правды? Хорошо. Какая правда, Вера? Что девять лет назад у меня была баба, с которой я переспал? Что у меня есть сын? Ты думаешь, Ане это сейчас нужно?

— Аня моя дочь. Мне решать, что ей нужно, — отрезает она. — И я считаю, что она должна знать правду. Всю правду, Матвей.

— А Дима? — я достаю свой последний козырь. — Твой обожаемый сын, который сейчас на сборах за тысячу километров. Он тоже заслужил порцию правды? В один день с сестрой? Чтобы сравнять счеты. Или ты не думала о том, чтобы рассказать все и ему?

Вера молчит. Смотрит в упор, просчитывает варианты, ищет слабые места. Я знаю этот взгляд.

— Подожди, — она вопросительно изгибает бровь. — Ты сейчас угрожаешь мне Димой? Нашим с тобой собственным сыном? — тихо спрашивает она. — Правда?

— Я не угрожаю. Я напоминаю, что раз ты такая правильная, то у твоей правды не должно быть фильтров. Она должна бить по всем. И по тем, кто виноват, и по тем, кто просто стоял рядом.

— Какой же ты омерзительный, Матвей, — говорит она спокойно. Так спокойно, что мне становится не по себе. — Ты настолько прогнил, барахтаясь в своей лжи, что даже сейчас пытаешься сделать наших детей разменной монетой в этой грязи.

— Это называется спасать ситуацию, которую ты хочешь разнести в щепки, — рычу я.

— Я? — Вера поднимает бровь. — Интересно. Это разве я привел чужого ребенка в дом? Это я врал девять лет? Или это я сейчас стою здесь и пытаюсь заткнуть рот жене?

Я подхожу вплотную. Между нами остается всего пара сантиметров. Я смотрю сверху вниз, но она даже не отводит глаз.

— Слушай меня внимательно, — говорю я тихо, чеканя каждое слово. — Ты выйдешь отсюда, сваришь кофе, сядешь на кухню и будешь сидеть тихо, пока я решаю этот вопрос. Сегодня они поиграют и разойдутся. Никто ничего не узнает.

— А завтра? — усмехается она. — Через месяц? Когда он снова придет в гости к сестре?

— Завтра я переведу его в другую школу. Решу с Настей. Это не твоя забота.

— Ты не решишь ничего, и мы оба уже в этом убедились. Все твои слова ничего не значат. Они пустые. А ты говоришь мне, что это не моя забота? — Вера качает головой. — Твой сын сидит в комнате нашей дочери. И теперь он уже моя забота, нравится тебе это или нет.

— Вера, — я повышаю голос, но тут же беру себя в руки. — Не усложняй. Просто не лезь сегодня. Дай мне всё уладить.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. А потом делает шаг назад, разрывая дистанцию.

— Знаешь, Матвей, я никогда не думала, что ты можешь быть настолько отвратительным, — говорит она устало. — Но ты не просто отвратительный. Ты трус. Самый настоящий.

— Я не трус. Я реалист.

— Нет. Ты трус, который привык решать вопросы деньгами, потому что боится посмотреть правде в глаза. Ты боишься, что Аня разлюбит тебя. Что Дима перестанет уважать. Что я уйду. Ты боишься остаться один.

— Хватит копаться у меня в голове, — обрываю я. — Решай: ты идешь к детям или нет?

Вера смотрит на дверь. Потом на меня.

— Иду, — говорит она спокойно.

И поворачивается к двери.

— Вера!

Она уже тянет ручку на себя.

— Если ты сейчас войдешь в детскую и всё расскажешь, — мой голос становится жестким, как сталь. — Я позвоню Диме. Прямо сейчас. Наберу его номер и расскажу обо всем, что у нас творится. Про то, как ты собираешься разрушить семью. Про то, что у него есть брат. Всё. Он узнает абсолютно все.

Она замирает.

— Что? — тихо спрашивает она, не оборачиваясь.

— Ты слышала. Ты хочешь правды? Хорошо. Пусть будет правда. Для всех. Ты расскажешь Ане и Егору, а я позвоню Диме. Он на сборах, пашет, готовится к соревнованиям, от которых зависит его будущее. Но тебе плевать, да? Главное — твоя гордость.

Вера медленно поворачивается. Лицо белое. Глаза огромные.

— Ты не посмеешь.

— Не посмею? — я усмехаюсь. — Ты сама сказала, что правда превыше всего. Тогда пусть и Дима узнает. В один день с Аней.

Я достаю телефон. Сжимаю его в руке. У нее еще есть время, чтобы передумать. Остановиться. Отступить, но она смотрит мне прямо в глаза, и я впервые за годы нашей совместной жизни, не могу понять о чем она сейчас думает.