Глава 27

Вера

— Я уверена в своем решении, — отвечаю без колебаний. — Я не могу больше жить с человеком, который девять лет врал мне в лицо. Который угрожает моим детям, который считает, что всё можно купить. Я не хочу, чтобы моя дочь выросла с мыслью, что так и должно быть. Чтобы мой сын думал, что можно предавать и откупаться деньгами.

Марина Андреевна кивает. В её глазах появляется что-то похожее на уважение.

— Тогда я подготовлю иск. Потребуется время, чтобы собрать все доказательства, запросить выписки из банков, проверить документы на квартиру. Но процесс мы запустим уже на этой неделе.

— Сколько это будет стоить? — спрашиваю я, внутренне холодея. Денег у меня достаточно, но после того, что говорил Матвей, я боюсь даже думать о своих финансах.

— Стоимость моих услуг вы знаете. Если вам нужна отсрочка или рассрочка, мы можем это обсудить.

— Нет, всё в порядке, — говорю я, хотя внутри всё сжимается. — Я оплачу сегодня.

Мы обсуждаем детали ещё минут двадцать. Она задаёт уточняющие вопросы, я отвечаю, стараясь ничего не упустить. К концу разговора у меня начинает болеть голова от напряжения, но вместе с тем появляется странное чувство опоры. Как будто я наконец-то перестала бороться в одиночку.

— Держите меня в курсе, если муж предпримет что-то новое, — говорит Марина Андреевна, провожая меня до двери. — И постарайтесь избегать прямых конфликтов. Сейчас ваша задача — сохранить доказательства и не дать ему возможности перепрятать активы.

— Хорошо. Я постараюсь.

Выхожу из офиса. Серое небо нависает над городом, но внутри меня словно зажглась маленькая холодная звезда.

Теперь я точно не отступлю. Я буду бороться. Мои дети не должны вырасти с мыслью, что ложь — это нормально, а деньгами можно купить всё.

Дорога до дома занимает полчаса. Всё это время я прокручиваю в голове разговор с адвокатом, пытаюсь запомнить каждую деталь, каждую рекомендацию. Избегать конфликтов, фиксировать угрозы, продолжать работать. Делать вид, что ничего не изменилось.

Но когда я паркуюсь во дворе и поднимаюсь в квартиру, первое, что я вижу в прихожей — его обувь. Аккуратно поставленные ботинки, в которых он ушел вчера. Значит, вернулся.

Внутри всё сжимается. Я снимаю куртку, вешаю на крючок. Иду на кухню.

Матвей сидит за столом.

В футболке, с влажными после душа волосами. Перед ним кастрюля с борщом, который я сварила позавчера. Он ест прямо из неё, большими ложками, хлеб макает в бульон. Домашний, почти уютный жест, который ещё неделю назад вызвал бы у меня улыбку.

А теперь я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается горячая, обжигающая волна. Она поднимается откуда-то из живота, захватывает грудь, сжимает горло. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

Он поднимает голову. Смотрит на меня спокойно, даже расслабленно. Во рту суп, щека ходит ходуном. Он жуёт.

— Привет, — говорит он с набитым ртом. — Борщ отличный. Давно такого не ел.

Я молчу. Стою в дверях и смотрю на него. На его руки, которые держат ложку. На его лицо, которое выглядит так, будто ничего не случилось. Будто вчера он не угрожал позвонить нашему сыну и разрушить его будущее. Будто он не шантажировал меня. Будто не было вчерашнего вечера, слёз Ани, испуганного Егора.

— Садись, поешь, — он кивает на стул напротив. — Ты сегодня рано приехала. Думал, ты в ресторане до вечера.

Он продолжает есть. Хлебает громко, довольно. Кастрюля наполовину пуста.

И у меня возникает только одно желание.

Схватить эту кастрюлю за ручки и надеть ему на голову.

Я представляю это так отчётливо, что почти чувствую тяжесть в руках. Слышу, как борщ разлетается по стенам. Вижу его растерянное лицо, вымазанное свёклой. Чувствую, как становится легче. Как этот омерзительный, сытый, спокойный вид исчезает под слоем моего терпения, которое он так долго испытывал.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.

Матвей поднимает глаза. Что-то в моём лице, видимо, меняется, потому что ложка замирает на полпути ко рту.

— Вера? Ты чего?

Я останавливаюсь у стола. Смотрю на кастрюлю. На его руки. На его лицо.

Вдох. Выдох.

Сжимаю пальцы в кулак так, что ногти впиваются в ладони. Медленно считаю до десяти.

— Ничего, — говорю я. Голос звучит ровно, но я слышу в нём металл. — Просто смотрю.

Он откладывает ложку. На лице появляется настороженность.

— Ты звонил матери? — спрашиваю я.

Он отводит взгляд. Секунда, другая. Потом снова смотрит на меня.

— Она тебе звонила?

— Звонила. И всё мне рассказала. О том, какая я неблагодарная. О том, как ты старался. О том, что мне ничего не светит после развода.

Он молчит. Смотрит в тарелку. Я вижу, как напрягаются его плечи.

— Она сказала, что я не получу ни копейки. Что у тебя лучшие адвокаты. Что я останусь с одним чемоданом.

— Вера, не слушай её, она…

— Не слушать? — я почти смеюсь. — Матвей, это же твоя мать. Она говорила от твоего имени. Или ты хочешь сказать, что она всё придумала?

Он молчит. И в этом молчании я слышу ответ.

Я смотрю на кастрюлю. Борщ ещё парит. Жёлтые капли жира плавают на поверхности. Я снова чувствую, как руки тянутся к ручкам.

— Знаешь, — говорю я тихо, — я сейчас смотрю на тебя. Как ты сидишь, ешь мой борщ. В моём доме. После того, как твоя мать сказала, что я уйду отсюда с одним чемоданом. После того, как ты угрожал уничтожить нашего сына.

— Вера, давай спокойно…

— Нет, — перебиваю я. — Не надо. Я всё сказала адвокату. Я подаю на развод. И я получу то, что мне принадлежит. Ресторан, который я строила. Долю в квартире. И, может быть, даже часть той квартиры, которую ты подарил своей любовнице.

Он резко поднимается. Стул отлетает в сторону, ударяется о стену.

— Ты ничего не получишь! — голос срывается на крик. — Я всё продумал. Всё, что есть, оформлено так, что ты…

— Что я? — я делаю шаг к нему. — Останусь ни с чем? Ты уже говорил. Твоя мать тоже. Но знаешь что, Матвей? Я не боюсь. Я уже потеряла свое доверие к тебе. Всё остальное — это просто деньги.

Он смотрит на меня. В глазах злость, смешанная с чем-то похожим на испуг.

— Ты пожалеешь, — цедит он сквозь зубы.

— Возможно, — киваю я. — Но оставшись с тобой, я пожалею об этом стократно.

Я разворачиваюсь и выхожу из кухни. Слышу, как он бьёт кулаком по столу. Звон посуды. Хлопок двери в спальню.

Иду в комнату Ани. Она сидит на кровати, прижимая к груди зайца. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Мам, вы с папой ругались?

— Всё хорошо, — сажусь рядом, обнимаю её. — Всё будет хорошо.

Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её сердце колотится где-то у моего ребра.

— Я больше не хочу, чтобы вы ругались, — шепчет она.

— И я не хочу, — говорю я, поглаживая её по волосам. — Но иногда нужно сказать правду, даже если она причиняет боль.