Глава 47

Вера

Я сижу на кухне и смотрю в одну точку на стене. Часы тикают. Где-то за окном шуршат шины по мокрому асфальту. Аня в соседней комнате безотрывно смотрит какой-то новый мультик, иногда её тихий смех долетает до меня, но он какой-то ненастоящий, будто она смеётся через силу.

Я обхватываю кружку с остывшим чаем. Делаю небольшой глоток и морщусь. Горло до сих пор саднит там, где вчера сжимались его пальцы. Утром я долго стояла перед зеркалом, рассматривая своё отражение.

Синяки проступили ярче, чем я ожидала. Багровые, жёлто-зелёные по краям — уродливые отметины, которые теперь украшают мою шею, как чёрная метка. Пришлось надеть водолазку, чтобы скрыть их от Ани, чтобы она не переживала.

Но скрыть от мира их не получится, да и не нужно. Сегодня я съездила в травмпункт. Сняла побои, зафиксировала каждое прикосновение его рук, каждый след на моей коже. Врач смотрела на меня с сочувствием, но я держалась ровно, только пальцы дрожали, когда я подписывала бумаги.

А потом я поехала к Марине Андреевне. Адвокат встретила меня в своём кабинете, выслушала, не перебивая. Записала всё, что я рассказала. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, когда я описала, как Матвей сжимал моё горло.

“Это всё меняет”, — сказала она. “Это уже не просто мошенничество, это уголовное дело. Побои, угрозы, насилие. Мы приобщим всё к делу”.

Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается холодная, отрезвляющая волна. Она сказала, что подаст ходатайство о запрете на приближение, что нужно зафиксировать всё в полиции. Ещё один шаг в неизвестность.

Я не слышу, как открывается дверь.

Не слышу шагов в коридоре.

Только чувствую, знакомые, тёплые руки, которые ложатся мне на плечи. Я вздрагиваю, но сразу узнаю это прикосновение.

— Ты тихо вошёл, — шепчу я, накрывая его руки своими.

— Не хотел тебя пугать. Прости, — Дима обходит стул и садится рядом. — А ты чего тут сидишь?

— Ждала тебя.

Он придвигает стул вплотную, кладёт локти на стол, сцепляет пальцы в замок. Смотрит на меня своими уставшими глазами.

— Ты поговорил с ним? — спрашиваю я осторожно, хотя внутри всё сжимается.

— Поговорил.

— И?

Он молчит секунду. Проводит ладонью по лицу, трёт переносицу.

— Я надеялся, что он хотя бы передо мной… ну, раскается. Расскажет все как есть, — тихо говорит Дима. — Или сделает вид, что сожалеет. Скажет, что был не прав, был на эмоциях. Что любит нас. Но он даже не пытался.

Он замолкает. Я смотрю на его острые скулы, на волевой подбородок. Он так похож на Матвея в молодости.

— Я сказал ему, чтобы он оставил нас в покое, — продолжает Дима. — Чтобы не трогал тебя и Аню. А он… он сказал, что я пожалею. Что я не ту сторону выбрал. Как будто это война, мам. Как будто мы враги.

Он сглатывает. Я вижу, как опускается его кадык. Как напрягаются желваки.

— Я не хочу его больше видеть, — говорит он, и в его голосе нет колебаний. — Никогда.

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что внутри меня всё переворачивается от мысли, что мой сын только что, по сути, похоронил отца. Не физически. Хуже. Морально.

— Я с тобой, мам, — шепчет он. — Такого отца мне не надо. Слышишь? Не надо.

Я киваю, потому что если открою рот, то разревусь.

— Мы справимся, — говорю я наконец, отстраняясь и вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Мы справимся. Вместе.

— Вместе, — кивает он.

В дверях кухни слышен тихий скрип. Мы оба поворачиваемся.

Аня стоит на пороге в пижаме, растрёпанная. Она смотрит на Диму, потом на меня, потом снова на Диму. И вдруг её лицо озаряется такой чистой детской радостью, что внутри меня все сжимается.

— Дима! — она бросается к нему, повисает на шее. — Ты приехал! Ты правда приехал! Мама сказала, что ты в городе и приедешь сюда, но я думала, ты не приедешь!

— Сюрприз, — улыбается он, гладит по голове. — Как ты, маленькая?

— Нормально, — Аня отступает на шаг и смотрит на него снизу вверх. Потом переводит взгляд на меня. На мои красные глаза. На лицо Димы. И улыбка медленно сползает с её лица. — Вы говорили про папу?

Она сжимает край пижамы. Смотрит на Диму.

— Дима, ты злишься на папу?

Дима молчит секунду. Потом наклоняется, чтобы быть с ней на одном уровне. Берёт её за плечи.

— Ань, — говорит он мягко. — Папа поступил плохо. Очень плохо. Он обидел маму. И нас с тобой.

Аня замирает. Её губы начинают дрожать.

— Но мы справимся, — Дима сжимает её плечи чуть крепче, ободряюще. — Слышишь? Мы справимся. У нас есть мама. И мы есть друг у друга. Мы семья, Анька. Настоящая. А он… он сам выбрал уйти.

Аня смотрит на него долго, пристально. Потом бросается ему на шею. Обнимает так крепко, что Дима едва удерживает равновесие. Я вижу, как её плечи начинают трястись.

— Всё будет хорошо, — шепчет она ему в плечо. — Я не буду плакать.

— И не надо, — Дима гладит её по спине. — Мы же сильные. Но если очень захочется, то можешь. Хорошо?

Она кивает. Отстраняется.

— Хорошо, — говорит она тихо. — А ты надолго приехал?

— Мам, — говорит он вдруг. — Я тут подумал… Может, мне не уезжать? Пока всё не решится. Я могу взять паузу в тренировках. Поговорю с тренером, объясню ситуацию. Он поймёт.

Я поднимаю голову. Смотрю на него в упор.

— Нет.

— Мам…

— Дима, нет, — я слышу, как мой голос становится твёрже. — Сейчас на кону твоё будущее. Ты всю жизнь к этому шёл. Сборы, соревнования, училище олимпийского резерва, это не то, от чего можно отказываться.

— Но вы тут одни. А он…

— Мы не одни, — перебиваю я. — У нас есть дедушка. Есть адвокат. Есть полиция, в конце концов. Тебе не надо сидеть с нами. Тебе надо строить свою жизнь.

Дима сжимает кулаки. Молчит.

— Дима, не спорь с мамой, — вставляет Аня.

— Дима, — я накрываю его руку своей. — Я понимаю, ты хочешь помочь. Ты уже помог. Ты приехал. Ты сказал всё, что должен был сказать. Ты встал на нашу защиту. Но бросать спорт сейчас, это подставлять под удар свою мечту. Свою будущую жизнь. А он этого и добивается, понимаешь?

Он внимательно смотрит на меня. Потом выдыхает.

— Мам, ты стала слишком суровой.

— Приходится.

Он качает головой.

— Ладно. Ты права. Я не брошу спорт, — он хлопает ладонью по столу, будто ставит точку. — Но я буду на связи двадцать четыре на семь. И если что-то случится, то ты мне сразу позвонишь.

— Хорошо, — киваю я. — Обещаю.

— И Аню береги, — он кладет ей руку на голову и слегка взъерошивает волосы. Аня пытается увернуться, но получается плохо.

— Ну, Дима… Хватит, — пищит она.

— Само собой. И оставь сестру в покое!

— Ладно, ладно!

Он встаёт, потягивается, я слышу, как хрустят его позвонки.

— Тогда я пойду лягу. Устал как собака.

— Я тоже пошла, там еще мультик не досмотрела, — Аня стрелой вылетает с кухни и прячется в своей комнате. Мы провожаем ее взглядом.

— Иди, — я киваю Диме. — Потом поговорим ещё.

Он наклоняется, целует меня в макушку. Идёт к выходу, но останавливается.

— Мам.

— Да?

— Ты молодец, — говорит он, не оборачиваясь. — Я горжусь тобой.