Глава 22

Сергей

Выхожу из подъезда, и холодный воздух бьёт в лицо, как пощёчина. Дождь всё ещё моросит. Мелкий, противный, он пропитывает мою куртку, но мне всё равно. Внутри пустота — тяжёлая, гулкая, как будто кто-то вырвал из меня всё, что ещё держало на плаву.

Мира не стала меня слушать, захлопнула дверь, отрезала меня от моих же детей, и я понимаю её — чёрт возьми, я сам всё разрушил, своими руками, шаг за шагом. Но принять это… не могу.

Её слова звенят в голове, каждое — как удар: «Ты потерял нас», «Ты довёл Диму до этого». Мира, конечно, права, но от этого только хуже. Я разбитый, потерянный, стою под этим чёртовым дождём и не знаю, куда идти, что делать с этой болью, что разъедает меня изнутри.

Машина припаркована у подъезда, я сажусь за руль, мокрый, с трясущимися руками, и понимаю, что надо ехать. Не домой — у меня больше нет дома. К Марине. Не потому, что хочу её видеть — от одной мысли о ней меня тошнит, — а чтобы забрать свои вещи и поставить точку. Окончательную.

Я завожу двигатель, и дорога передо мной расплывается — то ли от дождя, то ли от подступающих слёз, которые я сдерживаю, не давая им вырваться. Мне не хочется к Марине, абсолютно, но выбора нет. Надо закончить это, чтобы хоть что-то в моей жизни стало ясным.

Когда я подъезжаю к её дому, ноги будто свинцом наливаются. Поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь — коротко, резко, без всякого желания затягивать. Она открывает почти сразу, и я вижу её — кроткую, грустную, с красными глазами и опущенными плечами. Марина, которая всегда была такой бойкой, теперь выглядит как тень самой себя. Она смотрит на меня, пытается улыбнуться, но улыбка выходит жалкой, вымученной.

— Серёж, ты пришёл… — начинает Марина тихо, почти шёпотом, и делает шаг ко мне. — Я… я хотела поговорить. Я ошиблась, погорячилась. Мне просто было обидно за тебя, за нас, вот я и вела себя так глупо. Прости меня, давай попробуем ещё раз…

Её слова скользят мимо меня, как этот дождь по стеклу. Я не хочу её слушать, не хочу вникать. Всё, что чувствую — это усталость и злость, которые сжигают остатки терпения. Я прохожу мимо неё, не глядя, иду в комнату, где лежат мои вещи — сумка с одеждой, пара книг, какие-то мелочи. Начинаю собирать, молча, методично, лишь бы поскорее уйти.

— Серёжа, подожди, — её голос дрожит, она идёт за мной, тянет руку, но я отстраняюсь. — Я же вижу, что тебе плохо. Давай поговорим, я всё исправлю…

— Нет, Марина, — обрываю я её, резко поворачиваясь. Мой голос звучит холодно, твёрдо, как металл. — Всё кончено. Я пришёл за вещами. Больше мне от тебя ничего не нужно.

Она замирает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу, как её лицо начинает дрожать. А потом Марина ломается — слёзы текут по её щекам, она всхлипывает, закрывает рот рукой, но это не останавливает рыдания. Я отворачиваюсь, сгребаю последние вещи в сумку, но тут она делает то, чего я не ожидал.

— Никитка! — кричит она, и её голос срывается в истерику. — Никитка, иди сюда!

Мальчишка выбегает из соседней комнаты — маленький, растрёпанный, с сонными глазами. Он видит её слёзы, видит меня с сумкой, и его лицо мгновенно кривится от испуга. Марина опускается на колени, хватает его за плечи и начинает говорить, почти выкрикивать:

— Папа нас бросает, Никитка! Он уходит, оставляет нас одних!

Мальчик смотрит на меня, его глаза наполняются слезами, и через секунду он бросается ко мне, цепляется за мои ноги, рыдая так, будто мир рухнул.

— Папа, не уходи! Не бросай меня! — его голос тонкий, надрывный, и каждое слово режет меня, как нож.

«Она совсем ненормальная», — думаю я, чувствуя, как кровь закипает от ярости. — «Это же надо додуматься, втянуть ребёнка в свои манипуляции. Она сломает ему всю психику, таская домой каждого своего мужика и называя его папой. Сначала был тот алкаш, потом я, теперь кто следующий? Никитка будет думать, что все мужики — предатели, потому что она не умеет держать свою жизнь в порядке».

Застываю оттого, как кровь стынет в жилах. А потом поворачиваюсь к Марине, и ярость взрывается во мне, как граната.

— Зачем ты это делаешь?! — ору я, перекрикивая её всхлипы и плач Никиты. — Зачем ты втягиваешь ребёнка в свои игры, Марина?! Ты что, совсем с ума сошла?!

Она поднимает на меня взгляд, полный слёз и злобы, и кричит в ответ:

— А ты зачем его приручал?! Зачем внушал ему, что ты его отец, если не собирался им быть?! Это ты виноват, Серёжа! Ты дал ему надежду, а теперь бросаешь нас!

Её слова бьют меня, но я не позволю Марине переложить всё на меня. Наклоняюсь к Никите, пытаюсь отцепить его маленькие руки от своих ног, бормочу что-то успокаивающее, хотя голос дрожит от гнева:

— Никита, всё хорошо, не плачь, я не… — но он не слушает, только сильнее вцепляется в меня, и я чувствую, как внутри всё рвётся от этой сцены.

— Я никогда не собирался быть ему отцом! — рявкаю, выпрямляясь и глядя на Марину с такой злостью, что она невольно отступает. — Мне было вас жалко, понимаешь? Ты — никчёмная, неспособная ни к чему дура, которая цепляется за любого, кто посмотрит в твою сторону! Я просто помогал вам, а ты решила, что я теперь твой спаситель? Нет, Марина, это конец!

Она смотрит на меня, открыв рот, её лицо перекошено от шока и боли, но мне уже всё равно. Никита всё ещё плачет, обнимая мои ноги, и я чувствую себя чудовищем, но я не могу больше это терпеть. Поднимаю свои вещи, отстраняю мальчика — мягко, насколько могу, — и иду к двери.

Марина кричит мне вслед что-то бессвязное, но я не оборачиваюсь. Хлопаю дверью, спускаюсь по лестнице, и только в машине позволяю себе выдохнуть. Руки трясутся, в голове шум, а перед глазами — заплаканное лицо Никиты и пустые глаза Димы. Я потерял всё. И, кажется, уже не знаю, как это исправить.

Сажусь в машину, бросаю сумку на заднее сиденье и просто сижу, глядя в пустоту. Двигатель молчит, дождь тихо стучит по крыше, и я не знаю, куда ехать.

Домой? Какое там домой — у меня больше нет дома. Мира ясно дала понять, что не хочет меня видеть. Но ноги сами жмут на педаль, руки крутят руль, и я еду к нашему дому. Не знаю зачем. Может, просто чтобы быть ближе, чтобы убедиться, что они там, что Дима в тепле, что Соня и Маша спят спокойно.

Паркуюсь под нашими окнами, заглушаю мотор и откидываюсь на сиденье. Холод пробирает сквозь влажную куртку, но я не включаю печку — пусть. Может, это хоть немного отрезвит меня.

В голове крутится всё, что было. Я костерю себя на чём свет стоит. Как я мог так всё испортить? Ведь мог бы сейчас быть там, с ними. В тепле, в уюте их маленькой квартиры. Мира бы сварила что-нибудь вкусное — она всегда готовила так, что пальцы оближешь, даже из простых продуктов. Мы бы поужинали всей семьей, а после, уложив детей, сели бы с ней на диван. Я бы обнял её, притянул к себе, и мы бы смотрели какой-нибудь дурацкий фильм, смеялись над тупыми шутками.

Как же давно я не был близок с женой — её тепло, запах, тихий смех, когда я шептал ей что-то на ухо. Всё это было так просто, так естественно, а я взял и выкинул это, как ненужный хлам.

Смотрю на окна. Кухня светится — всю ночь напролёт, ни на минуту не гаснет свет. Она работает. После всего этого ада, после того, как искала Диму, как пережила мой приход, она не спит, а вкалывает.

От этого внутри снова закипает злость — на себя, на неё, на всю эту жизнь. Я вспоминаю, какой усталой она выглядела сегодня, какой худой, с этими тёмными кругами под глазами. Она себя гробит, а я… я даже не могу ей помочь, потому что сам всё разрушил.

Ночь тянется бесконечно. Я не сплю — то ли от холода, то ли от мыслей, которые жрут меня живьём. С рассветом, когда небо начинает сереть, выбираюсь из машины. Голодный, уставший, злой — на себя, на судьбу, на всё. Ноги несут меня в подъезд, я сам не знаю, что собираюсь делать.

И тут дверь её квартиры открывается, и выходит Мира — с ведром, тряпкой, шваброй, вся эта её уборочная амуниция в руках. Она выглядит ещё хуже, чем вчера, — бледная, осунувшаяся, с потухшими глазами. Увидев меня, она замирает, хмурится, и я вижу, как её губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты зачем опять приехал? — голос её резкий, усталый, и она делает шаг назад, словно хочет захлопнуть дверь прямо перед моим носом.

Я молча подхожу, забираю у неё ведро и тряпку, игнорируя её удивлённый взгляд. Она пытается вырвать их обратно, возмущается:

— Серёж, отдай!

— Я перевёл тебе денег, — обрываю её, глядя прямо в глаза. Мой голос хриплый, но твёрдый. — Иди спать, Мира. Я сам всё вымою.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я вижу, как её силы на исходе. Мира смотрит на меня — долго, тяжело, будто пытается понять, что мной движет. Потом качает головой, сдаётся, и молча уходит обратно в квартиру.

Стою с её ведром в руках, чувствуя себя одновременно идиотом и человеком, который хоть что-то может сделать правильно. Остаюсь в подъезде, начинаю мыть полы — молча, упрямо, будто это может хоть немного искупить всё то дерьмо, что я натворил.