Глава 26

Я сажусь в машину, Соня уже пристёгнута на заднем сиденье. Её маленькие руки теребят край рукава. Утро только начинается, воздух ещё прохладный, и я включаю печку, чтобы дочери было комфортно. Сегодня я решил взять её с собой по делам — нужно заехать в пару мест, забрать документы, а потом отвезти её на реабилитацию. Но для меня это целое испытание, с Соней всегда непросто. Её диагноз для меня до сих пор до конца непонятен, хотя я, конечно, должен был вникать, интересоваться…

Но теперь-то все иначе! Я решительно настроен доказать и себе, и Мире, что могу быть хорошим отцом не только для Маши и Димы, но и для нашей маленькой Сони.

Дочь молчит, смотрит в окно, и я знаю, что любое резкое движение или громкий звук может её напугать.

Первая остановка — офис клиента. Я паркуюсь, оборачиваюсь к ней.

— Соня, посидишь тут минутку? Я быстро, — говорю тихо, стараясь не нарушить её хрупкое спокойствие.

Она не отвечает, только чуть кивает, продолжая смотреть на стекло, где капли вчерашнего дождя оставили разводы. Я выхожу, бегу за бумагами, но всё равно чувствую, как нервы натягиваются — вдруг ей станет плохо, вдруг начнётся паника?

Возвращаюсь через пять минут, открываю дверь, и вижу, что она сидит в той же позе, но её пальцы теперь сжимают рукав сильнее. Я сажусь за руль, пытаюсь заговорить.

— Всё нормально, солнышко? — спрашиваю мягко.

Она не смотрит на меня, но вдруг тихо бормочет:

— Бу-у-у, — на ее языке это значит, что шумно.

Замираю. Она редко говорит, и каждый раз её слова — как маленький подарок. Я понимаю, что она имеет в виду гул печки, который я даже не замечаю.

— Прости, сейчас сделаю потише, — я убавляю печку, и шум становится почти неслышным. Она расслабляет плечи, и я чувствую, как внутри что-то сжимается от нежности. — Лучше?

Соня кивает, и я трогаюсь с места. Пока едем к следующей точке, я бросаю на неё взгляды через зеркало. Она такая маленькая, хрупкая, с этими своими большими глазами, которые будто видят больше, чем я могу понять.

На светофоре тянусь назад, беру её руку — осторожно, чтобы не спугнуть. Её пальцы холодные, но она не отдёргивает, а через секунду сама сжимает мою ладонь, совсем чуть-чуть. Это мелочь, но для меня — как целое событие. Я улыбаюсь, хоть она этого и не видит, и шепчу:

— Ты у меня молодец, Соня. Самая лучшая.

Она не отвечает, но одного моего знания, что этот момент — наш, достаточно. Это согревает.

Дела затягиваются до обеда, и я решаю заехать в кафе — взять ей что-нибудь поесть. Выбираю тихое место, чтобы не было толпы, заказываю ей картошку фри и сок — она любит простую еду, без сюрпризов.

Мы сидим в углу, она ест медленно, сосредоточенно, а я смотрю на неё и думаю, как давно не проводил с ней время вот так, один на один. Это сложно — угадывать её настроение, следить за каждым звуком, каждым движением, но я понимаю, что должен был делать это раньше, а не прятаться за своими проблемами.

После обеда мы едем в реабилитационный центр. Соня уже привыкла к этому месту, но я всё равно держу ее за руку — её маленькие пальцы чуть дрожат в моей ладони, пока мы идём по коридору и садимся на диванчик.

Соня перебирает пальцами край своей кофточки, тихо повторяя что-то себе под нос.

Украдкой смотрю на неё, и ловлю себя на мысли о том, как сглупил. Как я вообще мог подумать, что смогу оставить её и остальных детей, как мог решить, что моя жизнь может быть полноценной без них?

Ведь я чуть было не пропустил бы всё самое важное: взросление Сони, первые попытки говорить связными предложениями, её первые маленькие победы, да и вообще, всё, что делает моих детей теми, кем они являются. Я мог бы просто стать сторонним наблюдателем, тем, кто смотрит на жизнь своих детей через экран телефона или изредка забирает их по выходным, надеясь таким образом сохранить связь, которой больше не будет. А потом, однажды, они бы взглянули на меня пустыми глазами чужих людей, которым от меня ничего не нужно.

Погруженный в свои мысли, скольжу взглядом по плакатам на стенах. Я уже начинаю волноваться, почему никто не выходит нас позвать, как вдруг краем глаза замечаю какого-то шумного пацана лет восьми-девяти. Он несётся по коридору, словно его сюда занесло ураганом, и резко задевает Соню плечом так, что она чуть не падает. Он не останавливается, бросает лишь презрительное:

— Встала посреди коридора. Отойди!

Соня замирает, её лицо сразу становится бледным, пальчики перестают двигаться, словно застыв в воздухе. Я чувствую, как внутри меня вскипает бешенство, поднимается горячей волной к горлу и сдавливает его. До этого я никогда не чувствовал такого гнева к чужому ребёнку, но сейчас не могу сдержаться и резко окрикиваю мальчишку:

— Эй, пацан, вернись-ка сюда!

Он вздрагивает и оборачивается, сначала смотрит на меня нагло, но мой взгляд, видимо, выражает больше, чем я говорю словами, потому что его наглость быстро сменяется испугом.

— Ты только что обидел мою дочь. Извинись быстро!

Он что-то невнятно бурчит себе под нос и торопливо исчезает за дверью, хлопнув ей громче, чем следовало бы. Я глубоко вздыхаю и опускаюсь перед Соней на корточки, чувствуя, как моё сердце болезненно колотится от злости и переживаний.

— Всё хорошо, маленькая, он просто глупый мальчишка, — говорю я мягко, стараясь успокоить её.

Соня поднимает глаза, и я вижу в них страх, который она не может выразить словами, и что-то внутри меня переворачивается. Она осторожно берёт мою руку, крепко её сжимает, как будто проверяя, не исчезну ли я в следующий миг. В этот момент меня накрывает с такой силой, что я едва могу дышать. Как мог уйти и оставить её один на один с миром, где всегда найдутся те, кто не понимает и не хочет понимать её?

Как я вообще мог быть настолько слепым придурком, чтобы оставить их одних? Променять их на какую-то Марину и ее сына, который мне вообще никто! А мои собственные дети в этот момент остались без моей поддержки, без моего участия. Ведь семья— это не только приятные моменты, это прежде всего ответственность и трудности, которые я просто сбросил на плечи Миры, убежав от реальности.

К счастью, ситуация быстро стабилизируется, и Соня, почувствовав моё присутствие, постепенно успокаивается, прижимаясь ко мне и осторожно хватаясь за мою руку. В этот момент я осознаю до конца, что не смогу жить без них.

Через несколько минут дверь кабинета открывается, и из него выходит врач, лениво просматривая бумаги. Я сразу узнаю его — это тот самый мужчина, который тогда привёз Миру домой, когда пропал Дима. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица, пронзительным взглядом, раздражающе уверенный в себе и бесцеремонный, будто ему на всех вокруг плевать. Мои челюсти невольно сжимаются, в груди что-то неприятно покалывает.

Этот его самодовольный вид и полное равнодушие к окружающим ужасно бесит, но сильнее всего меня раздражает мысль, что Мира могла позволить ему приблизиться к себе. Сердце начинает учащённо биться, во рту появляется горький привкус ревности.

— Здравствуйте, я Мирон Андреевич, — спокойно произносит он, мельком взглянув на меня и тут же переключаясь на Соню. — Проходите.

Я встаю, подхватываю Соню на руки и вхожу в кабинет, чувствуя, как напряжение в мышцах нарастает с каждой секундой. Мирон Андреевич садится за стол, открывает карту, и даже не глядя на меня, бросает:

— Мать сегодня не смогла?

Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть в ответ, но голос всё равно звучит холоднее, чем я хотел:

— Сегодня с дочкой я.

Он наконец-то поднимает взгляд, спокойно, оценивающе смотрит на меня, будто видит насквозь, и это выводит из себя ещё сильнее.

— Что ж, похвально, хоть и неожиданно, учитывая предыдущий опыт.

— А вы вообще какое имеете право так со мной разговаривать? — с трудом сдерживая злость, говорю я.

Он спокойно смотрит на меня, чуть склоняя голову набок, будто изучая.

— Право врача, перед которым сейчас сидит ребёнок, нуждающийся в помощи, и право человека, который видел последствия вашего предыдущего воспитательного провала. Так что либо вы уберёте своё уязвлённое мужское самолюбие подальше и позволите мне работать, либо можете идти выяснять отношения к психологу через два кабинета направо.

Я стискиваю зубы, но понимаю, что устраивать скандал здесь — не вариант.

Мирон Андреевич не ждёт моего ответа и спокойно переводит взгляд на Соню, которая внимательно, но настороженно наблюдает за ним. Я отступаю на шаг, позволяя ему заняться работой, и внезапно ловлю себя на мысли, что этот грубый, циничный тип, к которому я испытываю дикую антипатию, действительно разбирается в своём деле.

Вижу, как спокойно и профессионально он взаимодействует с Соней, как она постепенно расслабляется рядом с ним, и это заставляет меня чувствовать ещё большую злость — не на него, а на себя. На то, что я сам не смог так, не сделал этого раньше.

И в этот момент до меня доходит, насколько сильно я всё запустил. Пропустил всё, что можно было пропустить, всё важное, что формирует связь между детьми и родителями. И теперь мне придётся очень постараться, чтобы вернуть их доверие и снова стать для них отцом, а не просто человеком, который случайно появляется в их жизни.

Когда занятие заканчивается и мы направляемся к выходу, Мирон останавливает меня коротким, сухим замечанием:

— Вы можете сколько угодно ненавидеть меня лично, но запомните: Соня — не инструмент, с помощью которого вы можете искупить вину перед женой. Это живой ребёнок с особенными потребностями, которому нужен стабильный и ответственный взрослый, а не папаша, появляющийся по настроению.

Смотрю на него жёстко, с вызовом, но спорить не получается — слишком точно он попал в цель.

— Я учту, — отвечаю, стараясь скрыть злость, смешанную со стыдом.

Он равнодушно кивает и возвращается к своим бумагам, оставляя меня наедине с неприятным осознанием собственных ошибок.

Сажаю Соню в машину, пристёгиваю её ремнём, краем глаза замечая, как она тихо бормочет что-то своё, словно разговаривает сама с собой. Сердце ещё не успокоилось после инцидента в реабилитационном центре, и по дороге к школе внутри меня крутится мучительная мысль, что с Соней мне в каком-то смысле проще, чем с Машей и Димой. Она особенная, но в этой особенности есть своя честность и простота. С ней я могу найти общий язык, если научусь быть терпеливым и внимательным. А вот с Машей и Димой всё сложнее.

Особенно с Машей. Я буквально физически ощущаю, как она ненавидит меня за всё то, что я сотворил.

Снова чувствую нервозность, сердце начинает колотиться чаще, а в голове мелькают тревожные мысли, одна за другой: как встретят меня дети, захотят ли вообще садиться в мою машину?

Когда подъезжаю к школе, они уже ждут, стоя у крыльца. Дима хмуро пинает какую-то палку, будто она ему лично насолила, Маша пялится в телефон, всем видом показывая, что я для неё пустое место. Садятся молча, и в машине сразу становится холоднее.

Выруливаю на дорогу и сижу, как дурак, минут пять, подбирая слова. В горле ком, потому что я знаю: одно неверное слово — и Маша взорвётся, а Дима просто замкнется еще больше. Наконец выдавливаю:

— Ну как дела в школе? — спрашиваю, стараясь звучать спокойно, но сам чувствую, насколько неестественно звучит мой голос.

— А тебе какая разница? — резко бросает Маша, не поднимая глаз от экрана. — Решил поиграть в заботливого папочку после того, как бросил нас?

Это как удар под дых. Я стискиваю зубы, чтобы не рявкнуть в ответ, хотя внутри всё кипит. Держу себя в руках, потому что знаю — сорвусь, и всё, конец.

— Маш, я правда пытаюсь наладить всё. Я знаю, что был неправ, но я хочу снова вернуться в вашу жизнь. Сделаю всё, чтобы вы мне снова поверили.

— Ты уже облажался, — отвечает она, наконец отрываясь от экрана и смотрит на меня с таким презрением и злостью, что я невольно сжимаю руль крепче. — Дима молчит, потому что боится тебя обидеть. А мне уже всё равно, я скажу. Ты выбрал другую тётку, про нас даже не вспомнил, пап. А теперь вдруг вернулся? Что, Марина оказалась не такой классной, как ты думал?

Дима рядом молчит, смотрит в окно и делает вид, что его здесь нет, но я вижу, как напрягаются его плечи, и понимаю, что Маша говорит то, что чувствует и он.

— Я был неправ, признаю, — медленно произношу, пытаясь удержать контроль над собой и не сорваться. — Но я здесь и пытаюсь исправить всё, что натворил.

— Исправить? — Маша фыркает, её голос дрожит от сарказма и ярости. — Что ты исправишь, пап? К маме вернёшься, и всё зашибись будет, как в сказке? Ты опоздал, понял? Ты нас кинул. Дима из-за тебя сбежал, ты хоть понимаешь, что натворил? Ничего уже не будет, как раньше.

Она отворачивается, снова утыкается в телефон, и я чувствую, как меня накрывает — не злость, а что-то хуже, какая-то чёрная тоска. Они меня не простят, не сейчас, и, может, никогда. Я это заслужил, но от этого не легче. Дима молчит, даже не шевелится, и я понимаю, что он просто не хочет смотреть мне в глаза, чтобы я не увидел, как ему хреново.

До дома едем в гробовой тишине. Останавливаюсь, они вылезают из машины, не сказав ни слова, даже не глянув в мою сторону, и уходят, хлопнув дверью подъезда.

Я сижу в машине, сжимаю руль так, что пальцы белеют, и чувствую себя полным дерьмом. Будто проиграл самую важную битву в жизни. В башке крутится: «Ты сам это сделал, сам их потерял», и от этого хочется башкой о стекло долбиться.

Но я не сдамся. Не могу. Потому что у меня просто нет на это права.