Глава 25

Сергей

Сижу на кухне у тёщи, глядя в пустую чашку. Мира ушла, хлопнув дверью так, что стекло в окне задрожало. Внутри всё сжимается от осознания, что я сделал только хуже. Её слова и взгляд, полный боли и ярости, жгут меня, как раскалённое железо, и я понимаю, что этот мой приход сюда был ошибкой. Соня всхлипывала, цепляясь за её руку, а я даже не успел ничего сказать, чтобы её успокоить. Да и что бы сказал?

Всё, что я хотел исправить, рухнуло прямо у меня на глазах, и теперь я сижу тут, как побитая собака, а тишина на кухне давит, как бетонная плита.

Тёща ходит кругами, её шаги гулко отдаются по линолеуму, и она вдруг останавливается, упирает руки в бока и смотрит на меня с таким видом, будто я только что её лично оскорбил.

— Ну вот, а я тебя предупреждала! — вдруг вскидывается она, хлопая рукой по столу так, что чашка подпрыгивает. — Я же говорила, надо было по-другому сделать! Я её знаю, как облупленную!

Отрываю взгляд от чашки, хмурюсь, чувствуя, как раздражение начинает тлеть внутри.

— Что?

— Что-что?! — она раздражённо машет рукой, будто я тугодум, который не понимает очевидного. — Ты зря сразу ей на глаза попался! Надо было мне сначала её обработать. Спокойно объяснить, что ты исправился, что понял, что совершил ошибку. А потом бы ты вышел, как сюрприз! А теперь она уйдёт, ещё больше надумает, тебя возненавидит, и всё!

Я фыркаю, откидываясь на спинку стула, и тру переносицу, пытаясь сдержать нарастающий гнев.

— Что за бред?

— Не бред! — она давит на меня, голос её уже раздражённый, даже назидательный. — Женщины такие, Серёж, они все такие! Пока не смягчишь, пока не объяснишь правильно, только хуже сделаешь! А ты вылез сразу, как дурак, вот она и взбесилась!

— Она меня уже ненавидит, вы что, не видите? — бросаю я резко, чувствуя, как внутри всё кипит. — Что бы это изменило, Валентина Петровна? Она бы всё равно меня не простила. И знаете что? Она права. Я сам всё разрушил, своими руками. Вы думаете, я сюда пришёл просто так, потому что мне некуда идти? Нет, я пришёл, потому что хотел всё объяснить, хотел попросить прощения, но я даже этого толком сделать не могу!

Она прищуривается, садится напротив меня, скрестив руки на груди, и смотрит с лёгким недоверием, будто я какой-то пациент, которого она собирается препарировать.

— Ну так объясни, раз уж начал. Что у тебя вообще с этой Мариной было? Почему ты всё бросил ради неё? Куда ты вообще полез с этой бабой?!

Я сжимаю зубы, чувствуя, как её слова бьют по больному, но она не останавливается.

— Не начинайте, — хриплю я, но она уже завелась.

— Нет, давай начну! — она подаётся вперёд, её голос становится громче, почти криком. — Ты дурень, Серёжа! Какого чёрта ты вообще с ней связался?!

Я резко встаю, стул скрипит подо мной, но ухожу я не сразу. Что-то внутри ломается. Мне нужно выговориться, выплеснуть всё, что гниёт в груди, как яд.

— Хотите знать? Хорошо! — бросаю ей в лицо, и мой голос срывается от напряжения. — Я ушёл не потому, что влюбился в Марину! Я ушёл, потому что сам не знал, чего хочу! Потому что рутина сожрала мозг, потому что я всё время чувствовал, что только и делаю, что вкалываю, а дома всё равно я плохой! После рождения Сони всё изменилось. Мира была вся в детях, в заботах, в больницах. Я приходил домой, а там тишина, только её усталые глаза и бесконечные списки дел. Я чувствовал себя лишним, понимаете? Как будто я не нужен и только мешаю.

Тёща хмыкает, её губы кривятся в презрительной усмешке.

— И ты решил, что с другой бабой будет проще?

Я горько усмехаюсь, качая головой, и продолжаю, не обращая внимания на её сарказм.

— Да, чёрт возьми, решил! Решил, что если уйду, то станет легче! Что вдруг она будет мягче, проще, не будет требовать, не будет пилить! Марина появилась случайно — работала в соседнем офисе, пересекались по делам, начали болтать. Она была… другая. Лёгкая, весёлая, без этого груза. Я не планировал ничего серьёзного, клянусь вам, просто хотел отвлечься. Но она начала цепляться ко мне, говорить, что я ей нужен, что её сын меня любит. И я… я повёлся. Думал, что смогу быть для них кем-то, что это как-то заполнит пустоту.

— Ну, молодец! — она хлопает в ладоши, её голос пропитан ядом. — Прям победитель по жизни!

— Да не орите вы на меня! — срываюсь я, глядя на неё в упор, и чувствую, как гнев начинает вытеснять стыд. — Я и без того знаю, что натворил!

— Так я тебя вразумить пытаюсь! — она подаётся вперёд, её глаза сверкают, но я уже не могу остановиться.

— Ага, пытаетесь, — язвительно усмехаюсь. — Только не тем способом. Я всё понимаю, Валентина Петровна. Всё закрутилось — встречи, её звонки, слёзы, если я не приходил. Я не заметил, как потерял контроль. Думал, что смогу держать это в тайне, что Мира не узнает. Но она узнала. И не просто узнала, а пережила это. А я вместо того, чтобы остановиться, пошёл дальше — притащил Марину с её сыном к нам, думал, Машка с Димкой привыкнут, что это нормально. Какой же я был идиот…

Замолкаю, опуская голову, и голос мой становится тише, почти шепотом.

— Когда Дима сбежал, я чуть с ума не сошёл от страха, но даже тогда не остановился. А потом Марина начала выносить мне мозг, требовать, чтобы я ушёл к ней совсем, и я понял, что это не жизнь, что я потерял всё настоящее ради какой-то иллюзии. Я бросил её, но было уже поздно. Мира меня ненавидит, и я её понимаю. Я виноват, Валентина Петровна, по уши виноват, и не знаю, как это исправить.

Тёща смотрит на меня долго, её глаза сужаются, и я вижу, как она начинает смягчаться — не ко мне, а к своей версии правды.

— Ну вот видишь, Серёжа, — говорит она наконец, и её голос становится почти ласковым, но с ядовитым подтекстом. — Ты человек, ошибся, с кем не бывает. А Мира? Она же упрямая, как ослица! Всё время на своём стоит, никого не слушает. Это она тебя довела, вечно со своими детьми, как наседка, а мужика-то и не замечает! Вот ты и сорвался.

— А ей не нужен я! — резко обрываю я, чувствуя, как гнев снова ползёт по венам.

— Да потому что она дура! — вдруг бросает она, разводя руками, и я застываю.

Медленно поворачиваюсь к ней, внутри всё холодеет.

— Что?

— Да-да, дура, — продолжает она, распаляясь всё больше. — Вместо того, чтобы вернуть мужа в семью, она теперь будет гордость свою холить да лелеять! Сидит вся иссохшая, работает как ломовая лошадь, двое нормальных детей и один этот…

Тёща запинается, но мне не нужно слышать, как она закончит фразу. Во мне всё закипает, как лава, готовая вырваться наружу. Я резко делаю шаг вперёд, припечатывая её взглядом.

— Не смейте так говорить, — мой голос низкий, угрожающий, и она вздрагивает, но тут же хмурится, будто не ожидала, что я её прерву.

— Да ладно тебе, Серёж…

— Я сказал — заткнитесь, — обрываю я, и в моём тоне нет ни капли мягкости. — Вы хоть понимаете, что несёте? Дима, Маша, Соня — это мои дети, и я их люблю такими, какие они есть! А Мира — лучшая мать, какую я только видел, она за них горой стоит, пока я всё рушил! И если кто тут и виноват, так это я, а не она! Вы хоть понимаете, что она пережила из-за меня? А вы тут сидите и поливаете её грязью, вместо того чтобы поддержать свою дочь!

Валентина Петровна открывает рот, её лицо наливается злостью, но я не даю ей вставить слово.

— Пока вы не станете нормальной бабушкой, пока не научитесь адекватно относиться к собственным внукам, не смейте звонить, приходить, и вообще, не лезь в нашу жизнь! — я почти кричу, чувствуя, как гнев выплёскивается наружу. — И вообще, идея прийти к вам была дерьмовая. Я хотел помощи, а получил только этот ваш яд. Мира права, что не хочет меня видеть, и я её не виню. Но я не дам вам топтаться по ней и по моим детям!

Хватаю куртку со спинки стула и иду к двери, слыша, как она вскакивает и орёт мне в спину:

— Посмотрите на него, совсем заврался! Я всё сделаю, чтобы Мира с тобой не сошлась, слышишь меня? Не понимаю, как только она выбрала такого кобеля, как ты, Сереженька. Я б на ее месте даже замуж за такого гнилого человека не выходила!

Я останавливаюсь у порога, оборачиваюсь и смотрю на неё с холодной яростью.

— На такой, как вы, я бы и сам никогда не женился, — бросаю небрежно. — Хорошо, что Мира на вас совершенно не похожа.

Дверь хлопает за мной, её крики заглушает шум лестницы, и я выхожу на улицу, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Внутри всё дрожит — от злости, от вины, от осознания, что я потерял больше, чем смогу вернуть. Но одно я знаю точно: я буду бороться за Миру и детей, даже если весь мир будет против меня. И уж точно не с помощью таких, как её мать. Шагаю к машине, сжимая кулаки, и впервые за долгое время чувствую, что хоть что-то сделал правильно — защитил тех, кого люблю, даже если слишком поздно.

Куртка висит на плече. Бросаю её на заднее сиденье машины и сажусь за руль. Руки дрожат — то ли от злости, то ли от адреналина, но я завожу двигатель и выезжаю на дорогу. Сначала нужно заехать по делам — пара звонков, встреча с клиентом, подписать бумаги. Голова гудит, но я заставляю себя сосредоточиться.

Пока еду, мысли крутятся вокруг тёщи. Она всегда была такой — ядовитой, резкой, готовой уколоть в самое больное место. Я закрывал на это глаза, делал вид, что меня не касаются её вечные конфликты с Мирой. Думал, это их дело, семейные разборки, мне туда лезть не стоит.

А теперь понимаю, как это било по Мире. Она же по сути одна — кроме детей и пары подруг, с которыми она и то стала редко общаться, у неё нет никого. Родная мать не поддержка, а камень на шее. И я, вместо того чтобы быть рядом, сбежал, оставил её разбираться со всем этим дерьмом в одиночку.

Дела тянутся до вечера, и я, закончив, сворачиваю в магазин. Хватаю корзину и иду вдоль полок — молоко, хлеб, крупы, мясо, овощи, что-то сладкое для детей. В голове крутится мысль, что я должен что-то сделать, хоть что-то, чтобы показать Мире, что я не просто слова на ветер бросаю.

Уже темно, когда я подъезжаю к её дому. Пакеты тяжёлые, но я тащу их в подъезд, поднимаюсь на этаж и звоню в дверь. Сердце колотится — я не знаю, что она скажет, увидев меня снова.

Мира открывает, и её лицо сразу хмурится. На голове гарнитура, глаза усталые, под ними тёмные круги. Она явно не в духе.

— Серёжа, что тебе надо? — голос резкий, почти злой. — Приезжай потом, я занята. Смена начинается, и у меня нет никаких сил с тобой что-то обсуждать.

Делаю шаг вперёд, ставлю пакеты у порога и смотрю на неё спокойно, но твёрдо.

— Иди работай, Мира, — говорю я, стараясь звучать как мужчина, а не как мальчишка, который оправдывается. — Я не буду лезть с разговорами. Только продукты в холодильник положу, и всё.

Она смотрит на меня с недоверием, но кивает, отворачивается и идёт к столу на кухне, где уже стоит ноутбук. Я прохожу внутрь, закрываю дверь и начинаю разбирать пакеты.

Пока раскладываю еду по полкам, меня терзает мысль: она не только подъезды моет, но ещё и ночами работает. Как она вообще справляется? Это же ад — тащить всё на себе, без отдыха и передышки.

Слышу, как она тихо говорит в гарнитуру, отвечает на какие-то вопросы, и понимаю, что дети уже спят — в квартире тишина, только её голос и стук клавиш.

Закончив с кухней, я иду в зал. Там бардак — игрушки Сони разбросаны, на столе учебники Димы, Машина куртка валяется на диване. Я молча собираю всё, складываю, вытираю пыль. В ванной заряжаю стирку, протираю полы. Возвращаюсь на кухню, достаю мясо, картошку, начинаю готовить — просто, но сытно, чтобы утром было что поесть.

Всю ночь не сплю, двигаюсь тихо, чтобы не разбудить детей, и каждую минуту думаю о том, как Мире тяжело. Она сидит за столом, глаза красные от усталости, но продолжает работать, а я чувствую себя виноватым ещё больше — я ведь часть этого её груза, я его создал.

Мира периодически оглядывается на меня, и вижу в её глазах вопрос, удивление, но она ничего не говорит, продолжая работать. Я же чувствую странную лёгкость, несмотря на усталость. Я наконец делаю то, что должен был делать давно.

К утру, когда она заканчивает смену, ставлю перед ней тарелку с горячим завтраком — картошка с мясом, кусок хлеба — и чашку кофе. Она снимает гарнитуру, смотрит на меня, и в её глазах мелькает удивление, но она молчит.

— Иди спать, Мира, — говорю я тихо, но уверенно. — Я сам отвезу Соню на реабилитацию. Хочу, чтобы ты отдохнула и посвятила день себе. Пол в подъезде вымою, детей разбужу, а потом уйду на работу.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я вижу, как усталость пересиливает её желание спорить. Мира просто кивает и отворачивается, утыкается взглядом в тарелку. Я слышу, как в комнатах начинают шевелиться Маша и Дима — их будит запах еды. Они выходят на кухню, и я ловлю их хмурые взгляды.

Маша закатывает глаза, пробормотав что-то вроде «опять ты тут», а Дима просто молча садится за стол, избегая смотреть на меня. Они едят быстро, не говоря ни слова, и уходят в школу, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Я понимаю их — я для них сейчас чужак, который разрушил их мир, и я не виню их за это.

Остаётся Соня. Захожу в её комнату, она уже проснулась, сидит на кровати, теребит край одеяла — её привычка, когда она волнуется. Я давно не занимался ею сам, не брал на себя эту ответственность. Сажусь рядом, тихо говорю:

— Привет, солнышко. Сейчас мы поедим и поедем на занятия, ладно?

Она не смотрит на меня, но кивает, и я помогаю ей собраться — одеваю, причесываю, кормлю завтраком. Всё это время я чувствую, как внутри растёт тепло — я скучал по ней, по её тихому присутствию, по тому, как она доверчиво кладёт руку в мою, даже если не говорит ничего вслух.

Теперь я не отступлю. Мира слишком долго была одна, и я сделаю всё, чтобы ей стало легче — не ради прощения, а ради неё и детей. Это мой долг, и я его выполню, даже если она никогда не пустит меня обратно в свою жизнь. Впервые за долгое время поступаю как мужчина, и это даёт мне силы двигаться дальше.