Глава 24

Муж держит в руках чашку с кофе, и смотрит на меня так, будто всё это — ловушка, а я как раз в неё угодила. Его лицо — знакомое до боли, но сейчас чужое, с этими виноватыми глазами, которые я не хочу видеть.

Мама стоит рядом, скрестив руки на груди. Нарядная, довольная — так выглядит человек, который уверен, что сейчас всех спасёт, разведёт по углам, поставит мозги на место, а потом ещё и похлопает себя по плечу за проделанную работу.

Я медленно поворачиваюсь к ней, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Это что ещё за цирк, мама?! — голос звенит от злости, и я ожидаю от нее хоть какого-то объяснения.

Она вздыхает, делает невинное лицо, но голос её слишком уж ровный, почти театральный.

— Никакого цирка, Мира. Сережа приехал и всё рассказал мне.

Резко поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и едкое.

— Всё? — передразниваю я, и в моём тоне сквозит сарказм. — Прямо всю правду? Или как обычно — только удобную её часть?

Сергей поджимает губы, не выдерживает моего взгляда, отводит глаза в сторону, и это только подтверждает мои подозрения. Он всегда был мастером выкручиваться, оставляя за кадром то, что могло выставить его в плохом свете.

— Я рассказал, как есть, — говорит Сергей тихо, но в его голосе нет уверенности, и я почти слышу, как он сам в это не верит.

— Ой, да хватит уже! — встревает мама, раздражённо махнув рукой, будто я ребёнок, который капризничает без повода. — Чего ты так сразу на дыбы? Я же вижу, что человек переживает!

Я выдыхаю через сжатые зубы, чувствуя, как волна гнева и отвращения поднимается из глубины живота, грозя захлестнуть меня с головой.

— Мам, ты хоть спросила, почему он вдруг переживает? Что именно его так встревожило? Или он просто красиво подал свою версию? — я держусь, не давая эмоциям вырваться наружу полностью.

Сергей отставляет чашку на стол, намеренно громко, и теперь смотрит на меня в упор, как будто хочет доказать, что он тут не жертва.

— Я не лгал, — его тон становится твёрже, но я вижу, как его руки слегка дрожат.

— Ну да, — фыркаю я, и мой смех выходит резким, почти злобным. — Просто немного приукрасил, да?

Мама нервно переводит взгляд между нами, её пальцы теребят юбку платья, а потом она вдруг выдаёт то, от чего меня выворачивает наизнанку:

— Мир, ну некуда ему идти! Что, он теперь у меня жить будет?!

Я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки, но внутри всё кипит, как лава, готовая вырваться из вулкана. Почему это вообще должно быть моей проблемой?

Делаю глубокий вдох, стараясь не сорваться, но голос всё равно звучит холодно, как сталь:

— А мне-то какое дело?

— Ну а кому должно быть дело? — мама всплескивает руками, её глаза округляются, как будто я сказала что-то абсурдное. — Вы семья!

— Мы не семья, — отрезаю грозно.

— Да ладно тебе! — раздражается она, её голос становится резче. — Вы даже официально не в разводе!

Я смотрю на неё, потом на Сергея, и вдруг понимаю, что он не всё ей рассказал. Усмешка сама собой появляется на моих губах — горькая, без капли радости.

— О, так вот в чём дело? — я киваю, глядя на него с презрением. — Ты ей про развод ничего не сказал, да?

Сергей отводит взгляд, его лицо напрягается, и он тихо бормочет:

— Я не хотел вот так… Еще ничего не решено.

— А-а-а, — понимающе киваю я, чувствуя, как злость смешивается с каким-то мрачным удовлетворением. — То есть, сюда ты заявился, чтобы «все решить», и всё равно рассказал только то, что тебе выгодно. Логично.

Мама прищуривается, поворачиваясь к нему, и теперь её раздражение направлено уже в его сторону.

— Ты мне ничего не сказал про развод, зятёк, — её голос становится обвиняющим, и я вижу, как она начинает подозревать, что он её обвёл вокруг пальца.

— Потому что никакого развода не будет! — срывается он, бросая взгляд на меня. — Я люблю их и никуда не отпущу. Но ты её знаешь, она же упрямая!

— Серьёзно? — я уже почти смеюсь, но это смех на грани истерики. — Ты теперь будешь решать за меня? Или что?

Мама раздражённо выдыхает, её терпение явно на исходе, и она хлопает ладонью по столу.

— Ну и что теперь? Разведётесь? Станете чужими? Ты вот этого хочешь, Мирка? — её голос дрожит от смеси злости и беспомощности.

Опускаю голову, стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает ныть.

— Да. Я не хочу больше жить в этом кошмаре, мам. Хочу забыть всё это и двигаться дальше, — слова вырываются хрипло, почти с болью, и я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я их сдерживаю.

Она морщится, как будто я только что плюнула ей в душу, и с горечью выдаёт:

— Ну ты и эгоистка. О детях ты подумала?

— Мам, ты серьёзно сейчас хочешь заговорить о детях? — у меня сжимается всё внутри, и я резко вскидываю голову, глядя на неё с такой яростью, что она невольно отступает. — О тех самых детях, которых ты советовала не рожать?

Она краснеет, её лицо искажается, но она тут же выпрямляется, как будто собирается идти в наступление.

— Я говорила правду, и ты знаешь это. Ты связала себя детьми, и что теперь? Теперь ты не можешь жить, как нормальный человек! — её голос становится громче, почти криком.

— Ну да, а Серёжа может, — выплёвываю я, и каждое слово пропитано ядом. — Может уходить, приходить, приводить в семью другую женщину и её ребёнка, делать вид, что всё нормально.

Мама отводит взгляд, и я вижу, как её уверенность начинает трещать по швам. Я поворачиваюсь к Сергею, чувствуя, как гнев сжигает меня изнутри.

— Так что, ты меня сюда зачем пришел? — зло спрашиваю я, почти шипя. — Посмотреть, как меня мама «вразумляет»?

Он встаёт из-за стола, протягивает ко мне руку, как будто надеется, что я её возьму, что этот жест что-то изменит.

— Нет. Я просто… — он замолкает, ищет слова, а потом выдаёт: — Я не знаю, что делать, Мира. Мне некуда идти.

И это звучит так жалко, так по-детски, что у меня внутри что-то взрывается. Я смотрю на него долго, чувствуя, как сердце колотится в груди, потом перевожу взгляд на маму.

— Ты это слышала? — спокойно спрашиваю я, но в моём голосе нет тепла, только ледяное презрение. — Некуда ему идти. В этом вся причина раскаянья.

Мама фыркает, но молчит. Сергей делает шаг ко мне, его глаза блестят будто бы от слёз, но я вижу в них не только вину, но и упрямство.

— Мира, послушай, — вновь вмешивается мама, её голос становится мягче, почти умоляющим, но в нём всё ещё звучит эта её вечная правота. — Я понимаю, ты злишься. Но он же осознал всё, видишь? Человек ошибся, с кем не бывает. А вы семья, у вас дети. Нельзя же так просто взять и развестись!

— Почему нет? — я почти шиплю, и мой голос становится ледяным, как зимний ветер. — Нет больше никакой семьи! После того, как он ушел к этой Марине, променял своих детей на ее сына и оставил нас без копейки я его даже видеть не могу.

— Мира, я не… — Сергей пытается вставить слово, но я обрываю его, даже не глядя в его сторону.

— Молчи, Серёжа. Просто молчи, — делаю глубокий вдох, стараясь держать себя в руках, но пальцы дрожат, и я сжимаю руку Сони чуть сильнее, чем нужно. Она тихо хныкает, и это как удар под дых — я должна защитить её, вывести отсюда. — Мама, ты хоть понимаешь, что он тебе не всё рассказал? Или он забыл упомянуть, как изменял мне месяцами? Как притащил Марину и ее сын знакомиться с нашими детьми, не спросив у них хотят ли они этого? Как Дима сбежал из-за этого и чуть не замёрз под дождём?

Мама мрачнеет на глазах, но быстро берёт себя в руки, качает головой, как будто я преувеличиваю.

— Ну, Мира, не драматизируй, — говорит она, и её тон становится чуть раздражённым. — Дима нашелся. Сереженька раскаивается по этому поводу, видишь? Человек пришёл, с открытой душой, хочет всё исправить. Повинную голову и меч не сечет. А ты гордыню свою включила, как всегда. Сейчас довыделываешься и останешься одна с тремя детьми, один из которых вообще больной.

— Да я уже осталась одна! — я перебиваю её, и мой голос срывается на крик, эхом отскакивая от стен маленькой кухни. — И на его “хочу все исправить” мне плевать. Как и на то, что ему некуда идти. Это не моя проблема! Он сам всё разрушил, мама, сам! И я не собираюсь его спасать только потому, что тебе его жалко!

— Мира, пожалуйста, постарайся меня понять, — в глазах Сергея не только вина, но и упрямство. — Ради детей, ради нас…

— Ради детей? — я почти смеюсь, но смех выходит горьким, злым, почти истеричным. — Ты вспомнил про детей? А когда я с ума сходила не зная чем их буду кормить завтра, ты о них думал? Или может быть за это время ты хоть раз сводил Соню погулять или на реабилитацию? Нет. У тебя не было на это времени. Ты гулял с чужим ребенком, кормил его, развлекал, а про своих вспомнил только когда петух в жопу клюнул. Так что не надо мне тут прикрываться детьми, Серёжа. Я ничего не хочу слушать.

Мама ещё громче хлопает ладонью по столу, её терпение лопается, как натянутая струна, и она вскидывает голову, глядя на меня с той знакомой смесью презрения и разочарования, от которой у меня каждый раз всё внутри переворачивается.

— Мира, хватит! — её голос режет воздух, как бритва, возвращая меня в детство, когда она могла одним взглядом заставить меня чувствовать себя ничтожеством. — Ты тоже не идеальная. Посмотри, как ты выглядишь? Что у тебя на голове — этот растрёпанный пучок, как у какой-то зачуханной уборщицы? А что за отвратительные тряпки на тебе? Эти твои заношенные джинсы и кофта, будто ты их из помойки вытащила! Ты хоть в зеркало смотришься? Да, ты хоть и стараешься дома порядок держать, а всё равно не мать, а какой-то надзиратель! Дима у тебя замкнутый, как сыч, вечно в себе копается, потому что ты его зажала своими правилами, а Маша вообще неуправляемая, чуть что не так — орет, как бешеная, никакого воспитания! А Соня? Господи, эта твоя Соня с её болячками — неизвестно, кем она вообще станет, ты хоть понимаешь, что с ней будет дальше? И как любовница ты никакая — вся в детях, в их соплях и уроках, а мужику-то ласка нужна, тепло, внимание! Ты Серёженьке хоть раз ночью глазки строила, или только ныла про свои заботы? Неудивительно, что он гулять начал — ты же его в угол загнала своей вечной занятостью, а мужикам без этого никак, им надо, чтобы их холили, а не пинали! И уважения к мужчине у тебя нет, даже сейчас — ты себе позволяешь так с ним говорить, будто он тебе никто!

Её слова — как град, каждый удар оставляет синяк на душе, и я чувствую, как гнев и боль смешиваются внутри, превращаясь в удушающий ком. Сергей сидит, опустив голову, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки — он молчит. Ни слова не сказал в мою защиту, прекрасно знал какие у нас отношения с мамой и как больно она ранит меня, но все равно приехал сюда и окунул меня в грязь лицом.

Соня рядом со мной начинает тихонько хныкать, её маленькая рука дрожит в моей, и это отрезвляет меня.

— Ты закончила? — ледяным тоном спрашиваю я, глядя на маму с такой яростью, что она на миг отшатывается. — Потому что я не собираюсь это слушать. Ты можешь сколько угодно меня размазывать, мама, но я своих детей не бросаю, как некоторые. И не тебе судить, какая я мать или любовница, тебя не было рядом. Ты только и делала, что всю жизнь тыкала мне в лицо моими же ошибками, вместо того чтобы хоть раз поддержать. А уважение? Уважение к мужчине, который предал меня и детей? Ты это серьёзно?

Сергей резко вскидывает голову и хрипло выдавливает:

— Мира, я не хотел…

— А что ты хотел, Серёж? — перебиваю я, поворачиваясь к нему, и мой голос срывается на крик. — Чтобы я тебя простила за всё, как ни в чём не бывало? А затем — снова пустила тебя в нашу жизнь, чтобы ты через какое-то время нашел себе новую Марину? Нет, хватит!

— Мира, перестань! — взрывается красная как рак мама. — Он твой муж, отец твоих детей! Подумай о них, если о себе не думаешь!

— Он мне больше не муж, — отрезаю я, и каждое слово падает, как камень, брошенный в пропасть, тяжёлое и окончательное. — И мне очень жаль, мам, что у нас разные взгляды на жизнь, — добавляю я тихо, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и усталости. — Но знаешь, что я поняла?

Она тихо ждёт, её брови поднимаются, и в её глазах мелькает надежда — нелепая, отчаянная надежда, что я сейчас сдамся.

— Что ты была права насчёт одного, — продолжаю я, и мой голос становится твёрже, как сталь, закалённая в огне. — Ты говорила, что на мужиков рассчитывать нельзя. И вот доказательство сидит перед тобой.

Я разворачиваюсь, тяну Соню за руку к выходу. Она всхлипывает, но старается не плакать громко. Мама бросается за мной, её голос становится почти умоляющим, но в нём всё ещё звенит раздражение:

— Мира, стой! Ну куда ты? Давай поговорим спокойно, как взрослые люди! Обещаю больше не читать нравоучений…

— Нет, — бросаю я через плечо, не оборачиваясь, и мой голос звучит глухо. — Разговор окончен.

Дверь хлопает за нами, и я почти бегу вниз по лестнице, прижимая Соню к себе, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. На улице холодный ветер бьёт в лицо, но я не останавливаюсь. Внутри всё горит — от злости, от боли, от того, что мама выбрала сторону того, кто нас предал. И он поступил как подлец. Нашел себе благодарного слушателя и поддержку.