Глава 6

Отправив сообщение, я блокирую телефон и кладу его на скамейку рядом с собой. В груди колотится сердце, как молот, а пальцы всё ещё дрожат. Эти слова, такие простые и прямолинейные, кажутся слишком громкими, режущими изнутри. Как будто вот-вот о них узнает весь мир и осудит меня за подобную инициативность.

Проходит минута, потом ещё одна. В голове мечется миллион мыслей, и я вдруг осознаю, что куда больше боюсь ответа. Что, если эта Марина скажет правду? Что, если подтвердит мои худшие опасения? Что тогда?..

Телефон вибрирует, и я вздрагиваю. Сообщение. Я хватаю смартфон, как будто от этого зависит моя жизнь, но это не от неё — просто рекламная рассылка. Горький смех вырывается из груди, почти истерический.

Я снова открываю её страницу. Просматриваю фотографии. Ребёнок, тот самый мальчик из парка, улыбается на почти каждом снимке. Под одной из фотографий с подписью "Наш маленький герой" я замечаю комментарий Сергея: "Маленькие герои вырастают в великих людей."

Эти слова буквально вышибают воздух из лёгких. Я закрываю глаза, пытаясь успокоиться, но боль накрывает меня, как волна. Он писал ей. Комментировал её фотографии. А ведь нашим детям он едва уделял внимание последние годы.

Мой телефон вибрирует снова, вырывая меня из этих мыслей. Это оно. Сообщение от Марины.

"Думаю, вам стоит поговорить с вашим мужем."

Всего восемь слов. В них нет прямого ответа, но они словно подтверждают всё, что я боюсь узнать.

Мой мир начинает рушиться. Если Сергей и правда отец этого мальчика, то он предал нас не только потому что увлекся кем-то на стороне. Нет. Это будет самый глубокий уровень предательства. уровне. Он начал новую жизнь, создал другую семью, не соизволив позаботится о той, что сам создал.

Я не успеваю додумать эти мысли до конца, поскольку на телефон поступает входящий от Маши.

— Мам, ну и где ты? Соня не может успокоиться. Ты скоро?

Её голос напряжённый, почти умоляющий.

— Да, я уже иду, — отвечаю бесцветным голосом. Холод, пронзивший душу, грозит вот-вот вырваться наружу.

Я поднимаюсь со скамейки, стискиваю телефон в руке и направляюсь домой. Голова кружится, а в сердце разрастается пустота.

До вечера я словно робот выполняю свои каждодневные обязанности.

И только уложив детей, я позволяю себе вновь вернуться мыслями к своей катастрофе. Дом погружен в тихую ночную дремоту. Но я не могу найти покоя.

Сижу на краю кровати в нашей спальне, обхватив себя руками. Часы показывают за полночь, но сна нет. Я чувствую себя пленницей этой тишины, будто весь дом затаил дыхание вместе со мной.

Марина так больше ничего и не написала. Её краткое сообщение крутится в моей голове, оставляя после себя кислый привкус горечи.

"Думаю, вам стоит поговорить с вашим мужем."

Что она хотела этим сказать? Почему не ответила прямо?

Всё, что я хочу, — это ясности. Чтобы, наконец, вырваться из этой липкой неизвестности.

Снова открываю телефон, перелистываю старые сообщения Сергея. Наши переписки полны банальностей: "Забери Машу от подруги.", "Купи молоко.", "Буду поздно." Где-то в них пропали слова любви, заботы, поддержки.

Проходит ещё час. Я проверяю время, но цифры не имеют значения. В голове крутится одно — дождаться его возвращения и потребовать правды.

Около двух часов ночи я слышу, как скрипит входная дверь. Тихие шаги в прихожей, едва слышное вздохи, будто муж пытается не разбудить детей.

Дверь в спальню медленно открывается, и Сергей замирает в проёме, увидев меня. Его лицо в полумраке кажется чужим, тени ложатся на скулы, делая его взгляд отстранённым.

— И чего ты опять не спишь? — его голос тихий, сухой, словно он не хочет вступать в разговор.

— Ждала тебя, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он бросает куртку на стул и начинает развязывать галстук, избегая моего взгляда.

— Нам нужно поговорить, Серёж, — говорю я, усилием воли заставляя себя не отводить глаз.

— Сейчас? — он бросает галстук на кровать, но в его голосе уже слышится раздражение. — Я устал. Давай завтра.

— Нет, — твёрдо говорю я, чувствуя, как внутри меня нарастает волна гнева. — Больше никаких "завтра".

Он наконец поднимает на меня взгляд, его глаза холодные, будто это я во всём виновата.

— Ты с Мариной спишь? — спрашиваю я прямо, чувствуя, как моё сердце начинает колотиться сильнее.

Его лицо остаётся непроницаемым. Он словно даже не удивляется тому, что мне известно имя той женщины. Будто все идет так, как и задумано.

Я переживаю несколько томительных секунд тишины, прежде чем слышу:

— И что, если да?

Моргаю, пытаясь осознать сказанное им. Понять, что он чувствует. Гнев? Раскаяние? Но в его глазах — пустота. Эта именно она пугает меня больше всего.

— Ты… серьёзно? — мой голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках. — Так просто говоришь об этой грязи? Без капли сожаления?

Сергей вздыхает и опускается на кровать. Он берется за голову, словно этот разговор его изматывает. Но даже если так, сейчас мне его не жалко.

— Что ты хочешь услышать, Мира? Что я ошибся? Что мне жаль? — его голос тихий, но в нём нет тепла.

— Я хочу услышать правду, — парирую, скрестив руки на груди. — Почему? Почему ты сделал это?

Он поднимает голову и смотрит на меня. Его взгляд тяжёлый, но в нём всё ещё нет ни раскаяния, ни сожаления.

— Потому что я больше не мог так жить, — говорит он, выделяя каждое слово. — Понимаешь, так… случается. Когда ты берешь в жены женщину, которая с годами превращается в типичную «яжемамку», которая существует только ради детей. Забывая о том, что у нее вообще-то и муж еще есть.

— Так это я виновата во всем? — мой голос становится тише, но внутри меня бушует шторм.

— Да. А кто еще? — его голос становится твёрже. — Ты посудомойка, уборщица, няня, но не жена, не любовница. Полностью сосредоточилась на детях. На Соне, Маше, Диме. Для меня места не осталось. Почему я должен довольствоваться какими-то крохами внимания, когда есть вариант попроще?

«Попроще,» — это слово режет слух, вызывая неясный приступ изжоги.

— А ты когда-нибудь задумывался, почему так случилось? — горько усмехаюсь. — Кто ещё мог справляться со всем этим, если не я? Кто ещё мог водить Соню на терапию, заниматься с ней дома? Кто помогал Маше с её проблемами? Кто объяснял Диме, что папа вечно занят? Ты?

Сергей опускает глаза, но я не даю ему шанса уйти от этого разговора.

— Ты был рядом, Серёжа, но только физически. Ты давно бросил нас.

— Так, а нахрена я вам тогда сейчас? — взрывается он, поднимая голову. — В качестве кошелька? Я прихожу сюда, как в ночлежку. Чистая кровать и тарелка супа — вот мой максимальный удел, да? Сама подумай, с чего вдруг меня после такого должно тянуть домой?

— Ночлежка? Значит, вот как ты воспринимаешь наш дом… — я едва не задыхаюсь от возмущения, чувствуя, как мои руки начинают дрожать. — А, может, это ты подумаешь, каково мне? Я тоже, знаешь ли, свою жизнь не так представляла. Задолбанная бытом женщина, забывшая, что такое любовь и поддержка мужа. Но дети — это ответственность, Серёж. Легко ни у кого не бывает. У каждого свои трудности и проблемы. И, конечно, идеальное решение трудностей — закозлить!

— Ой, вот давай не начинай. Не нужна тебе моя любовь, — огрызается он. — Ты вспомни, когда у нас последний раз секс был. Не тихонько, прислушиваясь к звукам за дверью, а нормальный?

— Так все дело в сексе? — мой голос срывается. — Я была так поглощена тем, чтобы держать нашу семью на плаву, а ты в это время не знал, куда свое хозяйство пристроить. Выбрал лёгкий путь. «Попроще», как ты сказал, да? Вместо того чтобы поговорить со мной, все решить, ты нашёл другую.

Сергей замирает. Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, словно пытаемся понять, что осталось между нами.

— Ты хочешь знать о Марине? — наконец говорит он. — Хорошо. Мы встретились случайно. Это началось с простых разговоров. Она слушала меня. Видела во мне мужчину. Интересного, сексуального. Она боготворила меня…

— Это потому, что она не знает тебя настоящего, — перебиваю я. — Она не видела тебя злым, раздражённым, уставшим. У нее нет троих детей, один из которых нуждается в особом внимании. Для неё ты просто свободный мужик. Но стоит вам начать жить вместе, все быстро скатится к тому же, что и у нас. Проблема в тебе. Тебе всегда нужна будет легкость. Так ведь? Никогда не думала, что ты такой поверхностный, Сережа…

— Может, ты просто хочешь меня видеть таким, — тихо говорит он. — Наслушалась своих подружек, которые вечно ссут тебе в уши о том, что каждый мужик козел, вот и довыпендривалась.

— Причем здесь мои подруги? — едва ли не рычу я раненным зверем. — Я говорю о том, что не понимаю, кто ты! Лжец? Муж на две семьи? Ты же вообще думаешь о наших детях! Что ты скажешь им?

Сергей молчит. Это молчание говорит больше, чем любые слова.

— А этот мальчик? — я спрашиваю, хотя боюсь ответа. — Это твой сын?

Его взгляд становится отстранённым. Он не отвечает сразу, но я вижу, как его лицо меняется.

— Нет, — его ответ звучит неожиданно резко, как будто Сергей пытается оборвать этот разговор, закрыть тему раз и навсегда.

— Нет? — повторяю, пристально вглядываясь в его лицо. — Или ты просто так решил мне сказать, чтобы я отстала?

Он снова смотрит в пол, его руки сжимаются в кулаки.

— Он не мой, — повторяет Сергей медленнее, с нажимом, но в его голосе больше нет уверенности.

— Тогда кто он? Почему ты с ним возишься так, будто ситуация обстоит иначе? Почему ты с Мариной в парке, крутишь его, покупаешь ему сахарную вату? Ты даже нашим детям столько внимания не уделяешь, Серёжа!

— Потому что она мне близка, — резко бросает он, поднимая голову. — Потому что пацан растет без отца. И очень привязался ко мне.

— Обалдеть… К тебе привязался чужой мальчик и ты растаял. Решил стать ему отцом, — выдавливаю я, с трудом сдерживая гнев. — Я напомню тебе, что у тебя трое детей и сейчас они тоже растут без отца! Или тебе просто нравится эта иллюзия, где нет плачущей Сони, Маши с её подростковыми кризисами и Димы, который всё ещё верит, что его отец идеален?

Сергей отводит взгляд. Его челюсть напряжена, и он медленно проводит рукой по лицу, как будто пытается стереть эту ситуацию вместе со своими эмоциями.

— Ты ничего не понимаешь, — бросает он наконец, его голос холодный, почти злой.

— Ничего? — мой голос становится тише, но я чувствую, как гнев начинает закипать внутри. — Хорошо, тогда объясни мне. Почему чужой ребёнок и женщина, с которой ты изменял мне три года, вдруг оказались важнее твоей собственной семьи? Объясни, почему тебя тянет играть в отца там, где ты ничего не строил, вместо того чтобы быть настоящим отцом здесь?

Муж смотрит на меня, и в его глазах мелькает раздражение.

— Потому что здесь я не чувствую себя живым, — выпаливает он, словно это его оправдывает. — С тобой, с детьми — это просто рутина, бесконечный замкнутый круг проблем. Это душит меня. А там… там я чувствую себя важным и нужным. Как они меня встречают, как заботятся обо мне…

— А здесь, значит, не нуждаются в тебе и не заботятся? — нет, мне этого не понять!

— Ты поглощена детьми, — бормочет он, начиная повторяться.

— Конечно! — мой голос срывается. — Кто ещё будет ими заниматься? Пока ты "в папку играл", я пыталась быть для них и мамой, и папой.

Сергей вздыхает и качает головой, будто мои слова раздражают его ещё больше.

— Ты это всё так видишь, да? — бросает он, его голос становится жёстким. — Как будто я просто бросил вас. Как будто я ушёл ради развлечений.

— Да, так! — резко отвечаю я. — Ты выбрал лёгкий путь. Вместо того чтобы сражаться за семью, ты сбежал. К женщине, у которой нет троих детей, где нет проблем и где тебя могут боготворить.

Он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли радости.

— Ну, извините, если я не нужен тебе, как мужик, что мне оставалось делать?

— Мне некогда было думать о тебе как о мужчине, когда мне приходилось спасать нашу семью. Когда ты молчал и уходил с головой в работу, я делала всё, чтобы дети не чувствовали трещины между нами. Ты хочешь, чтобы я в таком состоянии улыбалась и бегала вокруг тебя? Облизывала и в рот заглядывала?

Он встаёт с кровати, нервно проходится по комнате.

— Ты даже не пыталась, Мира, — говорит он, глядя на меня сверху вниз. — Ты просто ушла в себя и сделала вид, что всё нормально, пока мы оба медленно тонули.

— Тонул ты. Я пыталась грести. За тебя, за себя, за детей.

Он снова отводит взгляд, но я продолжаю:

— Ты хочешь, чтобы тебя боготворили? Так вот новость для тебя, Сереж: боготворить тебя некому. Потому что настоящий отец и муж не сбегает. Настоящий муж говорит, что ему тяжело. Настоящий муж хотя бы пытается поговорить.

— Я пытался, — бросает он, глядя на меня с вызовом. — Но больше не осталось сил. Не могу я так как ты. Похерить свою жизнь, вырастить детей, опомниться, а мне уже за полтинник. И что остается? Ездить на огород, сажать помидоры? Смотреть с тобой новости? Мир, у мужиков все сложнее. Вы и после менопаузы можете с мужиками, а у нас это дело недолгое. Достало меня голодным ходить.

Я замолкаю, ошеломлённая его словами. Его лицо напряжено, глаза горят смесью раздражения и… страха? Я не могу поверить, что он только что это сказал.

— Голодным ходить? — повторяю я, словно не верю собственным ушам. — Серьезно? Ты снова сейчас об этом?

Сергей отводит взгляд, но не перестает гнуто свою линию.

— Да. Серьезно, — резко бросает он, снова глядя на меня. — Ты думаешь, я ничего не чувствую? Что мне просто всё равно? Да я уже годами живу с ощущением, что меня никто не видит. Ты вся в детях, а я где? Я не хочу просто быть ещё одним твоим сынком. Я мужик.

— Спешу тебя огорчить, ты не мужик, а животное. Хотя не буду оскорблять их. Даже они своих детенышей не бросают.

Сергей морщится, будто мои слова попали в цель, но его раздражение только усиливается.

— Отлично, Мира. Продолжай. Бей сильнее, чтобы я окончательно почувствовал себя дерьмом, — огрызается он, расправляя плечи. — Ты ведь всегда так делала. Всегда у тебя кто-то виноват.

— Сейчас виноват ты. И ты меня в этом не переубедишь, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — И знаешь, что? Если тебя надо целовать в зад, если ты с такой тонкой душевной организацией, то уходи. Ты мне больше не нужен.

Он замирает, словно не верит услышанному.

— Что? — его голос становится тише.

— Уходи, — шепчу я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я больше не пытаюсь их сдерживать.

— Ты серьёзно? — он делает шаг ко мне, но я отступаю.

— Да, — отвечаю я твёрдо. — Мне будет тяжело, но я справлюсь. Ради детей. Ради себя. А ты… ты можешь идти. К своей Марине. К её ребёнку. Где тебе легче и проще.

— Прекрасно! Решила гордость включить? Вместо того, чтобы все исправить, переубедить меня. Куда ты с тремя детьми? Ты даже работать не можешь. Далеко на гордости уедешь? Сама же прибежишь обратно звать.

Я чувствую, как внутри всё кипит, но снаружи остаюсь спокойной. Его слова — последнее, что связывает меня с человеком, которого я когда-то любила. Но сейчас я вижу перед собой не того Сергея, который был рядом все эти годы. Передо мной стоит чужой мужчина, жалкий в своей попытке казаться сильным.

— Проваливай, Серёжа, — говорю я тихо, но твёрдо. — Собирай свои вещи, и чтобы духа твоего здесь не было.

— Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? — он делает шаг ко мне, но я не двигаюсь.

Глубоко вздыхаю. Я, по его мнению, на китайском что ли говорю?

— Да, — повторяю с каменным лицом. — Я больше не хочу видеть тебя здесь.

— Хорошо, — бросает он, отступая назад. Его голос полон гнева, но я вижу, что за этим ним прячется боль.

Он разворачивается, выходит из комнаты, хлопнув дверью. Несколько минут я стою в абсолютной тишине, слыша, как он собирает свои вещи, доставая их из шкафа в прихожей. Потом — звук входной двери, которая закрывается чуть тише.

Тишина становится гулкой. Я сажусь на кровать и обхватываю себя руками. Слёзы текут, но на этот раз это слёзы не только боли, но и освобождения.

Мне будет тяжело, я знаю это. Не питаю иллюзий. Но сейчас, когда он ушёл, я чувствую лёгкость. Я больше не привязана к его лжи, к его безразличию.

Подавляю судорожный всхлип, вытираю слёзы и встаю. У меня есть дети. У меня есть я. И этого достаточно, чтобы начать заново.